Упоительный

I

      Я весь день провалялся в кровати, всё пытаясь заснуть: вновь заболел, причём, верно, той же самой хворью, что и в прошлый раз, случившийся пару недель назад. Мой голос с самого детства был не таким, как у других, а из-за постоянных недугов, от которых адски болело горло и становилось больно глотать и которые, кстати говоря, с возрастом никуда не делись, со временем менялся на более хриплый и хриплый, пока в конце концов эта особенность не стала чересчур заметна. Так что теперь многие вежливые люди, не знавшие меня, при первой встрече сочувственно интересовались, с тревогой смотря на меня: «Вы больны, Иван Павлыч?» — на что я добродушно, без злобы отвечал им, дескать, это моя маленькая уникальность в голосе. Обычно сперва на меня недоверчиво глядели, а потом чрез три-четыре секунды ободряюще улыбались, кивнув, говорили что-то хорошее и переходили к другой теме разговора.       Честно признаться, я не считал себя уж очень больным и, хотя мне явно нездоровилось, понимал, что, скорее всего, мне скоро станет лучше — это дело уж не за горами. Хорошо бы только поспать — голова немного болела, усталость и вялость были моими спутниками на протяжении всего дня, а погрузиться в мир грёз было просто необходимо, однако, конечно же, когда что-то нужно, этого никогда не получаешь.       Прикрыв глаза, я вздохнул, случайно задедшись кашлем, в сотый раз устраиваясь поудобнее на жёсткой кровати, желая согреться под одеялом в прохладной комнате. Дрова вообще-то имелись, в них даже недостатка не было, но мне почему-то не хотелось их брать, мол, согреюсь и так.       Кириллов же в то время сидел наверху, занимаясь чем-то бесшумным, верно, чтобы никак не отвлекать меня. Он, должно быть, думал, что я видел уж десятое сновидение или хотя бы дремал, и потому не желал меня тревожить, заботясь о моём здоровье. Я хотел ему объяснить, даже начинал, что всё равно не засну, так что ему вовсе не обязательно сидеть на втором этаже в слишком молчаливой тишине, но он меня даже слушать не стал и тотчас заявил, что хотел бы заняться своим мостом, а для этого ему гам никакой не нужен. Надеюсь, действительно получалось так — я терпеть не мог, когда кто-то из-за меня не был в состоянии что-то сделать или, напротив, не сделать. Узнавши же о этом, я сразу расстраивался и просил больше так не делать.       Так как мои веки были опущены, слух обострился, и я уловил какой-то больно громкий разговор женщины с мужчиной. Первую называли барыней, видимо, считая, что так она согласится сделать что-то, к примеру, заплатить больше (ну а что ещё, скажите на милость, в наших краях могли потребовать?); эта самая барыня же упорно повторяла названия двух улиц, находившихся, кстати, поблизости от нашего дома (она настолько часто произносила их, что мне удалось без особых усилий чрез закрытое окно услышать их), ревностно возмущаясь.       Разговор между тем продолжался, и я от скуки решил выглянуть в окно — хоть послушал бы что-то, а то сидение в тиши, конечно, хорошо, с больной-то головой, да всё-таки скучно неимоверно. К тому же голос стоявшей на улице напоминал мне голос Марии. Впрочем, справедливости ради, каждая вторая женщина напоминала мне о бывшей жене моей, но всегда была хуже неё не тем, так этим.       Я выглянул, поднявшись на носочки, на улицу, лицезрея, как мужчина, сидевший в телеге, что-то с расстановкой и почти добродушной улыбкой доказывал женщине, старавшейся переспорить извозчика, попутно расставляя свои сумки в одном ей ведомом порядке. Её лицо вдруг показалось мне смутно знакомым; я хотел было вглядеться в него получше и потому открыл окно. Но, не успев сделать никакого вывода, я услыхал голос этой женщины. Что-то во мне дрогнуло, меня будто прошибло током. «Мария, Мария, Мария…» — вновь застучало в голове, отдаваясь в висках, проникая в сердце, доходя до самых пят.       И я, сам не понимая, зачем это сделал, негромким и хриплым от волнения голосом спросил, пытаясь высунуться всем телом в узенькое оконце: — Кто здесь? — Шатов, если это вы, то, ради Бога, ответьте же мне прямо, честно, как делали это всегда: готовы ли вы теперь меня впустить?       Сердце сразу же ухнуло куда-то вниз, потом забилось быстрее, выныривая и желая возвратиться, трепетало, да так, что я побоялся, как бы не случилось какого приступа со мною. Я не мог вдохнуть. У меня язык занялся от восторга, тело забыло, что для поддержания жизни нужен был кислород, и не дало мне ни капли воздуха. Я застыл, словно статуя, не в силах что-то сказать; желание жить резко забилась во мне ключом, восторг, казалось, превысил все возможные показатели в тысячу раз; мне хотелось петь, плясать, кричать на весь мир, всем показывать, какая женщина занимала моё сердце, душу, и в то же время хотелось остаться с ней одной в этой комнате, смотреть друг на друга с любовью и восхищением и боле ничего не говорить, держась за руки, с трепетом смахивая каждую пылинку с плеча друг друга, улыбаясь просто так, потому что могли.       Казалось мне, что прошла целая вечность, пока я смотрел в окно и думал обо всём этом, хотя, полагаю, на самом деле прошло не более пяти секунд. Я, всё ещё не веря в своё счастие, с некоторой тревогой спросил, она ли это, — будто после вопроса не моя Мария могла исчезнуть, испариться, и вновь я не буду о ней ни слухом ни духом; и опять мне строить догадки, как она там, в добром здравии ли, чем занимается. Я понимал, что всё это было сплошными глупостями, что не мог человек просто взять и раствориться ни с того ни с сего, только из-за невинного вопроса, однако женщина ответила не сразу, — мне пришлось подождать несколько секунд, ставшими для меня годами!.. И во мне все эмоции мешались в один миг: вот восторг, а вот тревога, держите печаль, здесь смех над самим собой, непринуждённость, волнение, паника, успокоение, опять восторг и снова растерянность, боязнь потерять призрачную надежду вновь поздороваться с ней. — Уверяю вас, я Мария Шатова и больше не могу никак задерживать извозчика!       Таков был ответ, заставивший меня в мгновение ока очутиться на улице, забыв про больное горло в придачу с головой и прочие хвори. Калитка открылась с не виданной ранее никем скоростью, а я, стоя у её косяка, так как знал, что помощь в ту минуту от меня бывшая жена восприняла бы как личное оскорбление, глядел на неё, а в мозгу стучало набатом одно: «Уверяю вас, я Мария Шатова…» Сердце моё снова выпрыгивало из груди, мысли перепутались, а руки немного дрожали. Несомненно, за последние три года я не был так счастлив, как сейчас.       Мария же, забрав свой небольшой узелочек, заплатила извозчику явно меньше, чем он ожидал или хотел, и я, уже подошедший к телеге, попытался было сунуть ему в ладонь ещё пять копеек, но она меня остановила, схватив за руки и оттянув назад, и направилась в дом, утаскивая за собой, словно это она хозяйкою здесь была и принимала гостей, однако меня такое совсем не смутило: я всё никак не мог на неё наглядеться. Когда мы разошлись, она была красива, но теперь стала ещё лучше. Я, конечно, увидел её странную для неё бледность и худобу, но не придал этому значения: разве больна она? разве может так завершиться такая прекрасная история? разве будет ли правдою, если такой человек умрёт? Да нет же, такого просто не бывает.       Я, всё-таки обогнав её у дверей, первым вошёл в дом и, показывая, куда можно присесть, посмотрел на неё, только сейчас ощущая небольшую печаль: эйфория от её неожиданного приезда ещё не улеглась, но горечь, потому как она перестала держать меня за руки, пробудилась, и только сейчас я осознал потерю. Мария Шатова не была моей сегодняшней женой, а я не был её сегодняшним мужем, только вот она по-прежнему осталась для меня всем, я же для неё стал лишь знакомым, с которым её некогда связывали узы брака, о котором она наверняка жалела.       Судя по всему, я задумался, так и не отведя взор свой от Марии, так как она решила объяснить ситуацию: — Вы, должно быть, подумали, что я, раз заехала именно к вам, непременно пожелала возобновить что-то. Это, к вашему сожалению, не так. Мы с вами, меж прочим, три года в разводе, и, впрочем-то, ничего менять я не собираюсь.       Я открыл было рот в середине её фразы, чтобы сказать, мол, нет, ни о чём я таком не думал и не смел даже, ни на что не надеялся, но не пожелал её перебивать, да и зачем ей это знать было? Она бы, конечно же, без сомнений поверила б, однако… чёрт с этим! Пустое…       Мария же оглядела комнату, особенно внимательно осмотрев стул и стол, а потом заявила резко, неожиданно, да так, что я, снова погрузившийся в собственные мысли, дёрнулся: — Шатов, ещё одну вещь мне скажите: не буду ли я притеснять вас? Ежели буду, то я тотчас же сниму номер в гостинице, продав что-то.       Я сразу засуетился, подошёл ней, стал всё перекладывать чёрт знает для чего, приговаривая: «И какова, однако, надобность, Мария?! За-чем?» Мысль о том, что она могла вот так просто уйти, да ещё и из-за моего только ответа, напугала меня до полусмерти, и я бы и под дулом пистолета никогда не ответил «нет», тем самым только соврав. Скажите, ну как, как она могла притеснить меня? Я готов был спать на камне или даже не спать вовсе, лишь бы видеть её, помогать, говорить с нею. Конечно же, я знал, что до сих пор любил, но до сей поры и не представлял, насколько! Никогда бы не подумал, что моё сердце вот так могло бы сделать переворот, мысли стать кашей, а глаза смотреть в одну точку так долго. Свет в лице моей бывшей жены будто открыл для меня новый мир, почему-то не виданный раньше.       Я пробормотал очень быстро, дескать, сейчас принесу чаю, заметив, что Мария немного дрожала, хотя и старалась это скрыть — такова уж была её натура. Пока не убедилась бы снова, что мне можно довериться, что я по-прежнему честен и благороден (и это не тщеславие, она сама мне так говорила!), никогда и ни за что не показала бы свой слабости. Мария вообще совмещала в себе странные вещи, которые, как мне казалось до встречи с ней, никак не могли сочетаться и вообще существовать в одном человеке. Гордая и независимая, она чрез минуту кидала свой чемодан, устало валилась на стул, капризно приговаривая: «Ох, Господи, как же я устала…», причём никогда её слова ложью не были. И я, остановившись у двери на секундочку, в очередной раз за этот вечер взглянул на неё, отмечая, какая всё-таки Мария необыкновенная, и осознавая, что, даже если бы я захотел, не смог бы никогда полюбить женщину иную, потому как до сих пор находил во многих бывшую жену свою и мне всё время не хватало её, хотя я сам того не понимал раньше. Её приезд открыл мне глаза на многое, но, впрочем, я об этом уж думал второй раз, а обещался вместо того идти за чаем.       Влетев в комнату к Алексею, я, стараясь быть тише, заявил ему прямо с порога: «Кириллов! Чаю давайте… Ко мне Мария приехала…»       Он удивлённо уставился на меня, посмотрев на меня будто как на сумасшедшего. Моя голова помоталась из стороны в сторону, дескать, нет, я вовсе не безумец, она правда сидела внизу и ждала меня. И Алексей ошеломлённо переспросил: «То есть ваша жена бывшая?.. (молчание) Вернулась?»       Он подошёл ко мне, и секунд тридцать мы только смотрели друг на друга, как зачарованные, ничего не говоря, ничего не делая, словно ни он, ни я не могли поверить в приезд Марии. Я видел в его глазах восторг; они — без преувеличения и всяких эпитетов — сияли, да и он сам тоже светился, как свечка, стоявшая неподалёку от нас, и мне стало очень, очень приятно: вот какой у меня есть замечательный друг! Он так радовался за меня, так был счастлив, и мы (сразу оба), разом опомнившись, крепко обнялись. Кириллов сжимал меня крепко, и я чувствовал в его сердечных, а главное — искренних объятиях себя тепло и весело, зная, что он всегда рад был мне помочь и не только одолжив пару чашек. Вообще-то во мне всегда жила благодарность за его существование и бесконечную доброту ко мне, но, кажется, именно в эту ночь я полностью ощутил, что значат слова «настоящий друг». Да, без Алексея я бы давным-давно пропал…       Наконец мы отошли друг от друга, и Кириллов двинулся к тумбе, ища чайник или что-то ещё, не знаю, не увидал, а я, вспомнив про вопросы, утвердительно кивнул, улыбаясь пуще прежнего, не собираясь подгонять Алексея. Впрочем, он и сам всё прекрасно понимал: ведь Мария с дороги, смертельно уставшая!.. — Держи, друг! — с таким счастливым лицом, словно это к нему его жена приехала, но только не бывшая и по сей день любившая его, он аккуратно передал мне из своих рук чайник, маленькие беленькие чашечки, самые нарядные его, уж про это мне он сам сказал пару лет тому назад, хлеб на блюдце, даже сахар отыскал, хотя я-то знал наверняка — он его никогда не клал, пил крепчайший чай безо всякой сладости, так что я бы в другое время, может, и спросил бы, откуда у него этот белый песок, но мне тогда не до этого было совсем. А увидав, что я собирался уходить, он остановил меня, ухватив за жилет, и, всовывая в ладонь свечу, предложил забрать и её.       Что и говорить — я был абсолютно счастлив. — Всё беру, друг, всё отдам, вдвойне, втройне! — я радостно на него посмотрел, вновь собираясь спуститься вниз, но тут обернулся и сказал, не в силах уже сдерживать свои мысли. — Ах, Кириллов, понимаете ли вы… Ну вот каким бы стали человеком, коли не ваши идеи, а!       Теперь я наконец спустился вниз, быстрёхонько поставив на стол всё то, что раздобыл у Алексея, по замечанию Марии («Как у вас тут холодно!..») кинул дров — много или немного, увы, сказать не могу: не обратил внимания — в камин, уселся напротив её, потом резко встал, огляделся, всё ли я сделал так, как требовалось, снова опустился на стул и, сложив руки, глупо улыбаясь, посмотрел на Марию. Затем спохватился, кинулся предлагать ей снять её шаль, но, увидя, что она и сама справилась с этим и без моего содействия, стал разливать чай, очень внимательно глядя на кружку: мне не хотелось оплошать пред ней, хотя, признаться честно, чрезвычайно трудно было не отводить взор от чайника и стола, зная, что где-то совсем рядом со мною сидела женщина, которую я уж и не чаял увидеть никогда больше. Мне всё ещё казалось, что она вот-вот растворится, а я не успею на неё наглядеться. — Шатов, скажу без увиливаний — я приехала к вам только потому, что ищу работу и что… — он глубоко вздохнула, — всегда считала вас лучше других людей.       Эти слова вновь возродили во мне какую-то надежду, что, быть может, она ещё чуть-чуть, но любила меня… Хоть она и ясно мне сказала — ничего возобновлять мы не будем, однако ж… Ах, ладно!       Мария вдруг что-то проговорила, видимо задав вопрос, и я вернулся в этот мир, нерешительно попросив повторить её только что сказанное. Так мы и разговорились — сперва я очень волновался, переставляя руки, изламывая пальцы, то совсем забывая про чай, то внезапно вспоминая про него и начиная пить с небывалой быстротой, однако минут через пятнадцать я перестал так нервничать и смог унять дрожь в голосе.       Потом в дверь кто-то постучался, нарушив блаженство, и я вышел на крыльцо. Стучавшим оказался Эркель, стоявший и смотревший на меня с какой-то детской наивностью. Я кратко осведомился, что ему теперича от меня понадобилось, так как не хотел уже расставаться с, правда, нежданной, но очень желанной гостьей ни на минуту, а тут пришёл этот мальчишка, посмевший меня отвлечь.       Он сразу же, без лишних слов сообщил мне, что от меня им нужна была типография. А я ведь и думать забыл про всю эту шайку Верховенского!.. Существование станка, а вернее, его присутствие тотчас отравило мне жизнь, потому что я не хотел более даже вспоминать про то время, когда и я был таким же глупцом, поверившем тому дуралею.       Мне всего-то нужно было указать им место и — по словам Эркеля — от меня им никогда ничего не потребовалось бы. Это, несомненно, нельзя было назвать плохой новостью, однако мне ужасно не нравился тот факт, что Верховенский тоже будет при этом мероприятии, однако в мои мысли закралась надежда, что, может, он уже укатил куда-то, оставив свою группу на произвол судьбы. Я, не пожелавши гадать, тотчас спросил об этом Эркеля, и он мне ответил, что «Пётр Степанович присутствовать не будет, но он ещё не уехал и вообще-то бросать нас не собирается. И зря вы о нём такого мнения, Иван Павлович».       Я со смешком вздохнул, поблагодарил Эркеля, мысленно обозвав дураком, и отправился в дом, дабы больше не расставаться с Марией. Однако, пока мы вели беседу, она заснула, лёжа в моей кровати. Я, увидев это, тут же кинулся за одеялом, пытаясь быть тихим, еле как отыскал его, аккуратно, бесшумно накрыл им Марию и уселся на стул, но находиться на одном только месте, отдыхая, у меня не получилось — ведь ей могло стать холодно, не так ли? Запас дров пока что не иссяк, и я решил растянуть его на всю ночь, пусть даже завтра мне придётся весь день потратить на заготовление новых запасов.       Когда она проснулась, проспав, верно, всего-то пять часов, я укладывал дерево в огонь, стараясь не обжечься. Мария встала, потом села на кровати и, осознав, что заснула на моём месте, с еле заметной злостью в голосе объявила мне, что я как порядочный человек непременно должен был её растолкать. Но спрашивается — стал ли бы и вправду порядочный человек сам будить свою бывшую жену, смертельно уставшую с дороги, за просто так, если самому ему спать вовсе не хотелось?       Она хотела было подняться, но вдруг схватилась за живот, а ноги её подкосились. Благо я оказался рядом и смог подхватить её за руку, усадив обратно на кровать. Мария внезапно часто задышала, а я не понимал, в чём причина её странного поведения, пока он не застонала от боли, запрокинув голову. Мне тотчас стало ясно, что у неё что-то болело. Я стал спрашивать её, мол, что случилось, как я могу ей помочь, а Мария лишь молчала, ничего не говоря — и даже не пыталась. Я окончательно растерялся и, поглаживая её руку, в последний раз задал вопрос: «Дорогая, что у тебя болит?»       Оказалось, что хуже чувства на свете не бывало — знать, а тем более видеть, как мучался один из самых дорогих тебе людей, и ничего не в силах с этим поделать. Быть беспомощным — истинное наказание.       В конце концов Мария кое-как выдавила, чтобы я стал ей что-то рассказывать, но я не мог ничего выговорить, видя, в каком она страдании, поэтому промолчал. Она же, отгоняя меня рукой и отворачиваясь, стала задавать наводящие вопросы, и я сперва хорошо, полным ответом рассказал ей про что-то, хоть и тотчас позабывши, про что именно, отведя взгляд (по её просьбе!), однако как только она замолкла, не стал продолжать и я. Вернее, повторял всё одно и то же, но, слыша стоны, и пяти секунд не вытерпел, твёрдо спросив, чем она была так тяжело больна.       Мария ничего не сказала, оперевшись головой об кровать. Я повторил вопрос, постаравшись сделать это более строго, надеясь, что это как-то поспособствовало бы ответу, и не прогадал — она действительно еле слышно пробормотала на одном дыхании: «Да неужто вы не видите, Шатов, что мучаюсь я родами!..» Я видел, она хотела добавить что-то ещё, но ей помешал очередной сдержанный стон.       Я спохватился, схватил сюртук, заявив, что тотчас побегу к соседке-акушерке, а Мария почему-то умоляла меня этого не делать. Но у меня совершенно не было времени уговаривать её, поэтому, пятясь, я повторил ей своё намерение. Она, судя по всему, поняла, что меня переубедить не удастся, а поэтому велела мне привести только старуху, а никакую не акушерку, но всё это я услыхал за закрывающейся дверью.       Так быстро, наверно, я в своей жизни ещё никогда не бегал. Прихватив револьвер с собою, я сперва подбежал к окну и принялся так колотить по нему, что удивился, обнаружив его не разбитым. Мне не открыли, и только вновь поднялась моя рука для очередного удара, как в комнате появился заспанный и даже, видимо, немного испуганный Лямшин с непроизнесённым вопросом: «Какого чёрта вам тут нужно?» И я, размахивая перед его носом пистолетом, объяснил ему, что мне срочно понадобились деньги. — Я, конечно, знаю, — кричал я, бья себя свободной ладонью по груди, — что нельзя такую вещь вернуть, но они так нужны, так нужны, понимаете ли меня! — Ей-богу, Шатов, что у вас случилось? Зачем вам деньги ночью? — Лямшин, отворачиваясь, бросил напоследок. — Да вы же пьяны, ей-богу, пья-ны, и всё… — и собирался уйти дальше спать, но не тут-то было. — Да я тебе сейчас раму выбью, отворяй немедленно, Лямшин! — выделяя его фамилию таким ядовитым голосом, уже перейдя на какой-то странный визг, ответил я ему, чуть ли не варясь в собственной злости. — Шатов, ей-богу, я ведь не хочу себе обратно револьвер, а вы непременно пьяны, идите же домой, наконец!       И он опять хотел было отойти от окна, оставив меня в одиночестве разбираться с таким отвратительным положением дел, но я в отчаянии воскликнул, облокачиваясь о стену дома, чтобы не упасть от перенапряжения и волнения. Ведь если не будет денег, что же станется с Марией и ребёнком? — Да ко мне, понимаете ли, жена вернулась, сейчас родит, деньги, — я приложил ладонь ребром к горлу, — позарез нужны…       И глаза мои после этого предложения закрылись, однако уши уловили торопливый звук шумного открытия окна. — Мария… вернулась? — он, наверное, с искренним удивлением поглядел на меня, высунувшись на улицу, но точно я не мог сказать — веки мои ещё не поднимались, зато изумление в его голосе поддельным точно не было. — Да, — энергично закивал головою я, ни с того ни с сего осознав, что очень хотел пить. — Рожает… Понимаете ли, оплата работы Арины Прохоровны, вещи ребёнку… Ну, Лямшин, будьте благородным человеком, заберите этот чёртов пистолет у меня да дайте хоть десять рублей!.. — Не-е-е-ет, ей-богу, не могу никак десять вам отдать, как ни крути, — и собеседник мой спешно куда-то отошёл, а я заглянул ему в окно, пытаясь узнать, куда же он подевался. Но долго ждать его не пришлось — через несколько секунд он вернулся, сунул мне в руку бумажку, быстро выхватил пистолет и закрыл окно, бормоча какие-то извинения передо мной. Я поначалу не понял, за что, почему, зачем и как, но, разжав ладонь, увидал всего-то половину названной мною суммы.       Во мне сперва возникло желание всё же разбить чёртову раму, но я воздержался. И, крикнув Лямшину напоследок что-то вроде: «У-у-у-у, а я ведь на вас так надеялся! Что мне эти пять рублей — пустое…» — полетел к дому Виргинских, благо он стоял неподалёку.       Эта чета, в отличие от предыдущего хозяина, открыла почти сразу, причём не окно, а дверь — оба привыкли уже, по-видимому, что к ним каждую ночь наведывались гости. Я судорожно описывал им последние события этого вечера, размахивая руками и светясь от счастья. Кое-как что-то ответив Арине Прохоровне и убедившись, что она непременно придёт и в скором времени, я кинулся обратно, домой, к моей Марии, внутренне трепеща от мысли, что ей стало хуже и она корчилась там от боли совсем одна, не в силах даже вскрикнуть, дабы позвать на помощь.       Эти мысли заставили меня ускорить шаг, постепенно перейдя на бег (от быстрого перемещения по всему городу я сильно запыхался и уж не мог двигаться так, как десять минут тому назад, поэтому и сбавил темп). Я нёсся в тишине, которую нарушал лишь мой топот, но внезапно прозвонил колокол в церкви, и вдруг что-то вновь дрогнуло во мне (который раз за день!), заставляя съёжиться, наклонить голову, давая волю мурашкам, что весело скакали по спине, вызывая противный холод и навевая ещё большее волнение.       Честно признаться, я никогда не был однозначно верующим — всё время шатался от одного к другому, однако именно сейчас я понял, что Бог действительно был. Он исполнил моё самое заветное желание, настолько сокровенное, что я даже и не произносил его никогда. Несомненно, если бы Бога не было, Мария никогда б не приехала ко мне, и я ни за что не увидел бы её, а наша тогдашняя встреча так бы и осталась последней.       Поэтому моя рука не спеша потянулась к голове, потом к животу и к правому, а затем левому плечам. Я одними губами прошептал еле слышное «Спасибо…», потом поклонился с искренним благоговением. Во мне жило желание как-то отблагодарить Бога, но я понимал, что это невозможно. Чувства благодарности за любовь ко мне ни за что, буквально за просто так, и жуткого стыда одновременно заполонили моё сердце. Ведь как же так — я столько раз отворачивался от церкви, но а меня всё равно не покинули. Даже больше: дали то, о чём я и мечтать не мог, не требуя ничего взамен. Меня ничего не обязывало, никто не связывал мне руки таким подарком, и я всё ещё оставался вольным человеком, но про что мне эта воля? Эх, пустое… Теперь мне хотелось воспевать бесконечное великодушие Бога, добиться добровольной веры от каждого, но не потому, что я так думал, а потому, что люди, не понявшие этого, отказавшиеся от религии, не знали, как они несчастны!..       Я перекрестился ещё два раза — не спеша, с чувством и вновь продолжил свой путь к бывшей жене.       Да, и как я лишь за один вечер был столько раз счастлив и осознал так много разных вещей!..

II

      Я уже около четырёх часов или даже больше ходил туда-сюда по комнате Кириллова, в которую он меня почти что насильно затащил. Моё сердце не давало мне покоя, бьясь в бешеном ритме, то теряя его, то вновь обнаруживая; в голове рисовались ужасные картинки, как мне сообщали печальные известия: ребёнок скончался или — и того хуже! — умерла при родах Мария, не выдержав боли и шока. Всё это повергало меня в уныние и ещё большую тревогу. Мои руки заламывались, ноги подкашивались, дыхание тотчас сбивалось, мозг забывал, как следовало дышать, голова начинала гудеть не переставая, а когда я слышал вопль Марии, мне становилось совсем дурно, и было просто удивительно, как я-то до сих пор жив оставался, даже не упав ни разу.       Алексей всё это время конечно же был рядом, пытался меня успокоить, говорил что-то ободряющее, похлопывая по спине, и я честно-честно старался его слушать, вникать в смысл его фраз, но не мог. Каждый звук — и не только снизу — пугал меня до полусмерти и дёргающегося глаза, вызывал ужас, панику и какие-то странные всхлипы, но вовсе без слёз. Я бы назвал их всхлипами именно от отчаяния и беспомощности — о, я уже тысячу раз успел пожалеть, что не мог помочь Марии. Сперва я даже порывался туда пойти, но Алексей не пустил (после этого, кстати говоря, он и утянул меня в свою комнату), объяснив, что моё присутствие только заставить ещё больше нервничать и так обеспокоенную, слабую Марию. Он тоже знал её неплохо, поэтому я спорить с ним не стал, хотя, коли был бы в состоянии думать, проанализировал его слова.       Наконец, когда Кириллов понял, что словами на меня вообще не подействовать, он заварил мне зелёный чай с какими-то очень пахучими травами, убедив меня, что это непременно должно меня успокоить в мгновение ока. Я, схватившись за чашку холодными пальцами, принялся пить, только потом заметив, уже когда в ней оставалась примерно половина, что это был почти что кипяток.       Вдруг мне вспомнилось, что я болел до приезда Марии, а беганье по улицам в одном сюртуке и крик что есть мочи явно выздоровлению не помогли бы. Впрочем, меня это не так уж и волновало, однако, наверное, это потом скажется на моём дальнейшем состоянии. А ведь мне стоило беречь своё здоровье, чтобы ухаживать за Марией и ребёнком, не заразив их. От этих размышлений мне не стало лучше, и я, насупившись, ссутулясь, громко отхлебнул напиток.       Кириллов же, будто проникнув в мои мысли, как бы невзначай проговорил задумчиво: — Шатов, вам бы поаккуратнее с собою надо быть. Вот родится у вас ребёнок, а вы, если больны будете, не сможете о нём заботиться так, как того хотите вы, так что пейте чай, чтоб выздороветь поскорее.       Я кивнул и трясущимися руками вновь взял чашку. Закрывши глаза — мне так было отчего-то удобнее думать, — я представлял, как Мария — снова моя жена, уже не бывшая, как у нас есть очаровательный сын или дочка, как мы живём в достатке и как Кириллов каждый день заходит к нам, дабы со мною и дитём повидаться. Жаль только, что он тот мячик, подаренный Ставрогиным, Верховенскому за просто так отдал. Впрочем, может, оно и к лучшему — не хотел бы я, чтобы мой ребёнок узнал, кто эти люди такие.       Внезапно дом потряс ещё один крик, но какой-то другой, очень отличавшийся от всех предыдущих. Я боялся открыть глаза и вообще шелохнуться, да так и застыл в напряжении, не двигаясь. В этот момент я не чувствовал и не слышал ничего, словно разом лишившись всех органов чувств.       Потом, чрез несколько секунд, минут или часов я нашёл в себе силы поднять веки. Первое, что я увидал, была стена, вторым оказался Кириллов. Мы с ним медленно повернули головы, посмотрели в глаза друг другу, с замиранием сердца вслушиваясь в слишком громкую тишину, и в моей душе рождалось что-то необычное — необъятное, огромное, полное любви. То, что нельзя было описать словами. Это пугало и завораживало, принося с собою панику и долгожданное успокоение.       Затем раздался ещё один крик, тоже, как и первый, негромкий. Это же был детский плач, так ведь?       Я таким взором уставился на Алексея, что мне казалось, будто я выгляжу помешанным безумцем, самым настоящим больным, которому уже нельзя ничем помочь, только убить, и до сих пор не смел поверить в своё только что привалившее счастье. Увидевший мой шок Кириллов, помедлив пару секунд, будто пожелав удостовериться в правдивости своих догадок, с тёплой улыбкой кивнул. — Да, — медленно отвечал он на не заданый вопрос, качая головой, смотря прямо на меня. — Да…       И я почему-то очень тихо, будто в доме в такой час кто-то мог спать, спустился по лестнице. Бесшумно и поэтому незаметно открыл тяжёлую дверь, оглядывая всю комнату пьяным взором, ища источники моей бессонной ночи. Наконец, раза с третьего, нашёл Марию. Она, очень слабая, по-видимому, лежала, тяжело дыша, — я отчётливо слышал в гробовом молчании, как она быстро вбирала ртом воздух, будто всё никак не могла им надышаться, словно сейчас кто-то пришёл бы и отобрал у неё весь кислород, оставив её умирать.       Мои ноги сами подошли к ней, не дождавшись приказа от мозга, который до сих пор не мог прийти в себя, захватив с собою и тело. Я немного слезящимися глазами глядел на неё с нескрываемым восторгом и восхищением, а Мария ничего не говорила, просто молчала, получив наконец-то долгожданный отдых, возможно, даже не видела меня, потому что зрачки были прикрыты. Потом, сам не зная зачем, я, словно чего-то страшась, повернулся к Арине Прохоровне, которая с лёгкой улыбкой на лице собирала вещи.       Старуха, хозяйка дома, аккуратно протянула мне младенца, с заботой завёрнутого в простыни. Я дрожащими руками взял его, поднеся к Марии. Она с трудом приподнялась, опираясь руками о матрац, и будто с испугом взглянула на меня, а потом на только что рождённое дитя. Её взор метался между нами двумя; в ней будто поселился какой-то страх, хотя его причины я разгадать не мог. — Это же наш сын… — самозабвенно прошептал я, укладывая его на кровать рядом с Марией, наконец-то принимая реальность.       Да, это был самый настоящий ребёнок, самый настоящий сын!       Наш сын.