And I Am Missing From You

За утро Джеймс уже успел выпить полторы чашки кофе к тому моменту, как поезд наконец достиг места назначения. Хотя он крепко обхватывал руками картонный стакан, напиток почти не согревал озябшие пальцы. Уже не впервые за день он выругал себя за то, сколько всего позабыл, собираясь ехать домой, и, тяжело вздохнув, шагнул на платформу. Не предвиделось никакой торжественной встречи — как, впрочем, уже довольно давно повелось — и каждый приезд в материнский дом был всё более угнетающим. Раньше по выходным слышалось, как двоюродные братья с топотом носятся верх-вниз по скрипучей лестнице, тётушки толпились в кухне, хлопоча над пирогами с пылу с жару, а дядюшки покуривали в сторонке, обсуждая спорт. Затем подобно тому, как деревья по осени постепенно сбрасывают листья, краски в жизни матери Джеймса меркли и меркли, пока совсем не воцарилась зима. Её дом был одним из многих одинаковых таунхаусов, выстроенных в ряд вдоль оживлённой улицы. Джеймс мог засвидетельствовать, что фасад не ремонтировали с 1975 года, когда его отец упал с лестницы и чуть не разбил коленную чашечку. Как и любой Фицджеймс, он за месяц оправился от травмы, но потом в разговорах ветхость дома всегда оправдывал ею. - В тот день я чуть Богу душу не отдал, у меня вся жизнь перед глазами промелькнула. Не хотел бы я повторить этот опыт. Дверной молоток заскрипел, когда Джеймс поднял его, и он сделал мысленную пометку смазать «бедняжку» перед отъездом. На стук никто не откликнулся, и Джеймс отошёл глянуть на номер дома – мало ли, вдруг он вообще перепутал дома. Учитывая, что в этот день вообще всё шло наперекосяк, он вполне допускал, что c мутными спросонья мозгами способен и на такое. Вдруг входная дверь распахнулась, и Джеймс невольно сжал зубы. Хотя он мог бы и открыть рот, если бы не тот факт, чтобы он уже пребывал в раздражительном настроении. Он рассмотрел длинные морщины, обрамлявшие щёки его отца, тёмные мешки под глазами и пронзительный взгляд. Если Джеймс и мог сказать об этом человеке нечто хорошее, так это то, что смотреть на него было всё равно, что заглядывать в будущее, а Джеймс Фицджеймс-старший по-прежнему сохранял стройную фигуру и густые волосы без залысин даже в свои семьдесят. - Наверное, в мире всё в порядке, если ты приехал за целых три дня до Рождества, - проговорил отец в качестве приветствия и резко развернулся, ступая обратно в дом. Закрыть дверь он предоставил Джеймсу и вскоре наблюдал, как сын снимает пальто и шапку. - По телеку говорили, что у нас более сотни рейсов отменили или задержали из-за этого гололёда и снега. - Ну, видимо, твой полёт прошёл как надо, - ответил Джеймс, ставя рюкзак рядом со стулом в гостиной. Дом не сильно изменился с тех пор, как он побывал здесь год назад… и даже всё те же, прошлогодние, рождественские открытки выстроились рядком вдоль каминной полки. - Зачем прилетел? - спросил Джеймс. Отец опустился в кресло и положил ноги на журнальный столик: - Вообще-то, это мой дом. - Уже десять лет, как не твой, - произнёс Джеймс, глядя через коридор на запертую дверь материнской спальни. - Тётя Барбара и Джина приедут? - Думаю, нет, - пожал плечами отец. - Ты же знаешь, они сейчас все отправляются к Нелли. Это просто… для всех наименьший напряг. Джеймс вздохнул, игнорируя дальнейшие светские разговоры, и прошёлся по потёртым половицам коридора. Он помнил чуть не каждый сучок и завиток дерева, как отпечаток детства. - Её здесь нет, Джеймс. Джеймс медленно повернулся к отцу, и кулак его замер на полпути до поверхности двери, так что постучать он не успел. - В смысле, нет? - Семья решила, что ей будет лучше в доме престарелых, - сообщил отец. При этом он соблюл приличия, по крайней мере, настолько, чтобы принять слегка мрачный вид, огорошивая новостью и одновременно вертя в руках фирменный буклет. Джеймс выхватил листок у него из рук, пробежав пальцами по загнутым швам глянцевой бумаги, где его много раз открывали и просматривали. Название не врезалось Джеймсу в память. Конечно, и раньше речь заходила о проживании с уходом, но никак не о доме престарелых. Она была не так плоха. - Боюсь, это было необходимо, Джим, - сказал отец, словно читая мысли. - Нет, неправда. – Буклет захрустел у Джеймса в кулаке.- Я разговаривал с ней во время летнего перерыва между сессиями, и всё с ней было в порядке! - Но процесс протекает неровно, ты же знаешь, - возразил отец, встав и сунув руки в карманы. - Врачи говорили, что люди годами могут чувствовать себя неплохо, а потом внезапно они просто… разом сдают. В случае твоей матери это было в буквальном смысле падение, которое и дало нам понять, насколько тяжёлое у неё состояние. - И мне никто не сообщил? Никто не подумал взять трубку и рассказать об этом сыну? – вскинул взгляд Джеймс и уронил буклет на пол. - А что Боб и Лиззи? Они знают? Я уверен, что они сказали по этому поводу всё, что хотели. Наверное, начали выбирать, какую мебель указать в завещании, как только она покинула дом. - Им всё известно, - медленно проговорил отец, и его голос был раздражающе ровным. - Но если уж по справедливости, Джим, вообще-то они выходили на связь с родными чаще, чем раз в полгода. - Ты же знаешь, что это не по моей воле, это специфика работы… - Тем не менее, ты сейчас здесь. И ещё целых три дня в запасе, - поднял брови отец и остановился перед Джеймсом. Теперь он был ростом немного ниже Джеймса, но впечатление производил всё равно грозное. - Думаю, ты не против с ней повидаться. Вспомнить, там, старые времена. Но я тебя честно предупреждаю: она может сначала тебя не узнать. Джеймс стоял неподвижно, глядя, как отец удаляется на кухню. Теперь, когда, как оказалось, дом лишился своего самого верного жильца, он странно напоминал дикую пещеру. И самым ужасным, уродливым во всей ситуации было то, что Джеймс и вправду не так часто общался со своей матерью, как ему хотелось. С другими он и до конца дней мог бы не общаться: они совершенно ясно дали понять, что думают об «отклонениях» самого Джеймса. Что это противно и греховно. Что они больше не хотят, чтобы он находился рядом со своими племянницами и племянниками. Что его гомосексуальность следует держать в тайне… это был пресловутый скелет в семейном шкафу, который и так уже ломился от других скелетов. Но его мать ничего не знала. Она по-прежнему воспринимала его так же, как в его два, шесть и пятнадцать лет. Если бы он волен был хоть на что-то здесь повлиять, то он бы позаботился о том, чтобы она никогда не узнала правду о нём до конца своей жизни. Снова натянув пальто, Джеймс направился к входной двери, но его остановила лишь твёрдая рука на плече. Он повернулся лицом к отцу. - Мне плевать, что она меня может не узнать, я собираюсь навестить её, - прорычал он. Его отец просто поднял руку, протягивая смятый буклет. - Вот. Адрес на обороте. Джеймс нахмурился, выхватил брошюру из отцовских рук и ушел, ни сказав ни слова. В небе послышался глухой рокот, и пошёл снег. *** - Мистер Гудсир, если вы намерены заверить мисс Силну в тёплых чувствах, я настаиваю: вам стоит научиться самостоятельно с ней объясняться, а не полагаться на меня как на переводчика, - заявил Крозье. Гудсир окрасился в семь оттенков красного и чуть не уронил шинель, да так, что даже Джопсон не успел бы её подхватить. Остаток пути в каюту он проделал едва не бегом, смущённо бормоча: - Капитан, уверяю вас, у меня нет никаких намерений по отношению к мисс Силне… Френсис поднял руку, и суровость его лица чуть нарушилась усмешкой: - Спокойно, мистер Гудсир. Я ведь подшучиваю, а не обвиняю. Сидящий рядом Джеймс с меньшим успехом сохранял бесстрастность. Он подмигнул Гудсиру. - Можете винить меня, Гарри. Это я подсказал ему эту мысль. Гудсир расслабился и с усталым смешком плюхнулся на своё обычное место. - Не стоит извиняться, сэр. Боюсь, я не всегда понимаю шутки, особенно после долгого рабочего дня. Крозье нахмурился: - На «Эребусе» много больных? Джеймс поднял бровь: - Не думаю. По крайней мере, я не слышал о какой-либо причине, по которой лазарет был бы заполнен, - сказал он и многозначительно взглянул на Гудсира, который поёжился. - Наблюдаются ли признаки цинги? - настаивал Крозье. - Ровно в той степени, в коей следовало ожидать к настоящему моменту, сэр, - отвечал Гудсир. - Капитан Фицджеймс и я внимательно следим за количеством запасов лимонного сока. Теперь и Джеймс нахмурился тоже. Это утверждение было правдой лишь наполовину: первоначально он внимательно следил за тем, сколько лимонного сока осталось на «Эребусе», но со временем бдительность надзора ослабла. Из-за того, во что ты превратился, подсказала тёмная часть разума. Он пытался добиться большего. Стать капитаном, в котором нуждались его люди. Он думал, что прилично справляется с делами, даже употребляя лауданум, но выяснялось обратное с учётом того, сколько висящих «хвостов» сейчас надо было подтянуть. Узнав, сколько всего за это время взяли на себя Левеконт и Бридженс, Джеймс всё больше исполнялся решимости исправить ситуацию. Теперь он никогда не пропускал инспекций, воскресных проповедей или языковых уроков, которые последнее время они устраивали с Силной. Однако это не означало, что лауданум не оказывал на него воздействия вовсе, пусть даже дозы его неуклонно снижались. Мистер Джопсон и Гудсир проявили удивительную добросовестность, набросав план того, сколько и в какое время Бридженс должен выдавать лауданум каждый день, но во флаконе всё равно оказывалось меньше, чем, по мнению Бридженса, требовалось для того, чтобы постепенно отучить Джеймса. С каждым днём его тело находило всё новые и новые способы выразить недовольство, последним из которых были мучительные головные боли и приступы озноба. - Очень хорошо, мистер Гудсир. Но вы должны держать меня и капитана Фицджеймса в курсе всех событий, - велел Крозье. - Конечно, сэр, - кивнул Гудсир, тревожно заламывая руки, как он это часто делал. Этот жест стал лишь выразительней, когда раздался лёгкий стук в дверь, и мистер Джопсон отворил её, впуская Силну. - А, мисс Силна. Проходите, проходите, - поприветствовал Крозье на инуктитуте. Джеймс иногда завидовал его способности сравнительно легко переключаться между двумя языками. Конечно, у Крозье было больше разговорного опыта, тогда как речь Джеймса и Гудсира звучала младенческим лепетом. - Кстати, я только что говорил мистеру Гудсиру, что ему следует чаще практиковать свой интуктитут, - сказал Крозье с обманчиво невинной улыбкой. Гудсир кашлянул. - Да, ну, эм… Я подумал, возможно, сегодня было бы полезно провести урок на тему медицины. Поскольку… то есть, я не врач, но… Крозье остановил его жестом поднятой руки и вкратце перевёл сказанное Гудсиром. Силна кивнула, одарив взглядом каждого из присутствующих: - У меня для вас есть новые слова. Это была особая фраза, которую они придумали, чтобы отмечать официальное начало урока – сигнал для любой из сторон внимательно прислушаться к следующему слову или фразе. Трое мужчин склонились ближе друг к другу, и Гудсир занёс ручку над пустой строкой в блокноте. - Тими,- сказала Силна, повторив несколько раз. Крозье перевёл: - Тело. - О, да, хорошо для начала. С этими словами Гудсир нарисовал приблизительный контур человека и затем надписывал каждую часть тела. Когда они перешли к слову «грудь», у Джеймса уже голова пошла кругом от новой лексики. Он уже мог сказать, что сегодня пополнение словарного запаса не задалось. - Ниакурлиукпит? Джеймс поднял глаза и был потрясён, увидев, что Силна разговаривала непосредственно с ним. Она повторила вопрос ещё раз, на этот раз медленнее, а затем потёрла голову, изобразив на лице боль. - Головная боль? Болит ли у меня голова? - переспросил Джеймс. Он взглянул на Крозье в поисках подтверждения и ответил: - Ии, ниакурлиуктунга. - Хумат? - Потому что... - Джеймс вздохнул, потирая висок. - Я не знаю почему. Как сказать: «Я плохо себя чувствую»? - Илурриньиттунга,- ответил Крозье, а затем объяснил Силне, о чём спросил Джеймс. Она кивнула, и Джеймс попробовал произнести слово - вначале так же искаженно и спотыкаясь, как обычно, и повторял до тех пор, пока она не удовлетворилась его произношением. Илурриньиттунга… Илурриньиттунга… Я плохо себя чувствую… Силна повернулась к Гудсиру, видимо, готовая перейти к следующей теме. - Вы говорите, что вы не врач, но лечите людей. Как это возможно? - О, ну…- неловко рассмеялся Гудсир, почёсывая шею. - Я помогаю врачу в лечении, но в первую очередь я корабельный хирург. Я проделываю процедуры, которые обычно врачи не выполняют. Крозье перевёл: - Он не готовился быть врачом. Он помогает только тогда, когда это необходимо. Силна тихо протянула: «А-а», - и кивнула, хотя выглядела немного разочарованной таким ответом. - Знаешь, я… я мог бы стать врачом, - вдруг возвысил голос Гудсир, приближаясь к ней. - Вся моя семья, мой отец, и дед, и прадед, все они были врачами. Т-так что я мог бы пойти по той же стезе. Но я предпочёл естествознание. Силна нахмурилась. - От меня также ожидают, что я пойду по пути своего отца. - О? то есть, шамана… ангаккук… верно? - Ии, - кивнула Силна. - Так как же...- растерянно махнул рукой Гудсир. - Как стать ангаккуком? Она уставилась на свои меховые сапоги и погрузилась в молчание. Иногда во время разговоров затрагивались слишком личные и слишком священные темы, и моряки понимали, что некоторые лучше оставлять в стороне. Что ж… Джеймс и Крозье это усвоили. Судя по всему, Гудсиру всё ещё предстояло выработать необходимый такт. - Ваш отец... - Гудсир повертел ручку между пальцами.- Могу ли я спросить, его похоронили должным образом? Вы ведь хороните своих мертвецов? - Мистер Гудсир, - одёрнул его Крозье. Гудсир потупился и закусил губу. - Извините, сэр. Вы правы, с моей стороны было неуместно спрашивать. - Тукихиннгиттунга, - вмешалась Силна. - Что он сказал? Крозье вздохнул, на мгновение закрыл глаза, прежде чем повернуться к Силне: - Мне очень жаль. Он спрашивает, что с твоим отцом. Его похоронили? Интерес в глазах Силны ту же потух, и она откинулась назад, обхватив пальцами край сиденья: - Это личное дело. Не тебе это знать. Крозье поднял брови, глядя на Гудсира, как бы говоря: «Видите? Что я вам говорил?». Но Гудсир положил блокнот и ручку и сел поближе к Силне, и его голос смягчился почти так же, как у Крозье, когда он разговаривал с девушкой. - Моя мать... – усердно выговорил Гудсир по-инуитски. - Анаанга… она умерла за год того, как мы отправились в путешествие. Бровь Силны изогнулась, и она настороженно посмотрела на Гудсира. - Когда она умерла, я был... Гудсир уставился вдаль, подыскивая подходящее слово. - Никаллумаржуна, - предложила Силна. К замешательству Гудсира, он потянулась обеими руками к груди, затем отдёрнула, разделив их на части. - Убит горем… да. Я был убит горем, - кивнул Гудсир, спокойно встретившись взглядом с Силной. - В моей культуре, когда мы умираем, наши души попадают в Рай. На Небесах люди счастливы, - сказал он, вспоминая предыдущие слова урока. - Им не больно. В уголках глаз Силны выступили слёзы, и она медленно кивнула. Через мгновение она положила ему руку на колено: - У моего народа так: если мы умираем быстро, то отправляемся в Страну Дня. Там люди счастливы. - Она взглянула на Крозье. - И им не больно. - Ей не будет больно, - сказали врачи Джеймсу. Родственники его матери повторяли: - Теперь она в лучшем месте. Слеза упала на пол. И даже неясно было, кто проронил её, Силна или Джеймс. - У тебя есть другие родственники? - спросил Френсис. - Кто-нибудь, кто мог бы… к кому ты могла бы вернуться? Силна выглянула в иллюминатор и покачала головой. Её пальцы сжали край сиденья. - Мне столь же легко вернуться к своему народу, как и вам – к вашему. Френсис сдвинул брови: - Почему ты так говоришь? Тебя и твой народ не разделяет океан. Ты не застряла в ледяном плену. - Я несвободна в другом смысле, - возразила Силна. Не успел Френсис попросить пояснений, как она повернулась к Гудсиру, смахивая слёзы: - А у тебя есть родные? Гудсир моргнул и улыбнулся: - О, конечно. В Эдинбурге от нас проходу нет! - Он показал руками: - Большая семья. - Расскажи мне о них, - попросила Силна, и лёгкая улыбка заиграла на её губах в полуденном свете. - Ну что ж, посмотрим... - принялся считать на пальцах Гудсир. Судя по тому, что Джеймс слышал из его рассказов, Гарри могла бы понадобиться ещё рука, а то и две, чтобы упомнить всех. - Есть отец, его зовут Джон. Есть ещё мой старший брат, его тоже зовут Джон. Он… ну, как я уже сказал, мы происходим из старинного рода врачей, так что моего дедушку звали Джон, а его отца до него звали Джон, и… - Мистер Гудсир, не могли бы вы говорить чуть помедленнее, пожалуйста? - перебил Френсис. - Я могу переводить так быстро. Гудсир поморщился: - Да, извините. - Вы называете детей в честь старших? - оживилась Силна. - Да, довольно часто. Это очень распространено, - кивнул Гудсир. Силна положила руку на грудь: - Мы тоже. - О? – отозвался Гудсир и подошел ближе, давно забыв забыв о ручке и бумаге. - Значит, тебя назвали в честь кого-то? Силна наклонила голову и застенчиво кивнула: - В честь бабушки. Гудсир покраснел: - Ну… очень... очень красивое имя. Френсис вздохнул, пробормотав себе под нос: - Я чувствую себя так, словно снова передаю любовные записки в школе. Джеймс хихикнул, тщательно скрывая веселье от Гудсира, который был слишком занят, пытаясь продолжать, не прибегая к помощи Френсиса: - А ещё есть другие мои братья и сёстры: Джозеф, Джейн, Роберт и Арчибальд… ну, мы зовём его просто Арчи. Я думаю, они бы тебе понравились. Мы все очень любопытная компания, - прибавил Гудсир и покраснел ещё больше. – То есть… нам любопытен мир, а не… ну, хотя мы и сами довольно своеобразные люди. Увидев совершенно непонимающий взгляд Силны, он вздохнул: - О боже. Прости, я ужасно отвлёкся. - Всё в порядке, мистер Гудсир, - произнёс Френсис. - Если бы я мог добиться хотя бы четверти вашего энтузиазма от остальной команды, мы бы пронесли эти корабли по льду на своих спинах. - Будь осторожен со своими желаниями, Френсис. Я мог бы просто предложить эту идею на нашем следующем командном совещании, - ухмыльнулся Джеймс. Силна продолжила говорить: - У тебя есть семья, Аглука? Улыбка Френсиса стала самоуничижительной: - У меня? Нет… Я просто старикан со скверным характером. Джеймс нахмурился, поворачиваясь, чтобы получше рассмотреть Френсиса. Хотя он и вправду никогда не упоминал о семье, Джеймс просто предположил, что — как в случае сэра Джона и значительной части команды — у него имеется супруга, которая на берегах старой Англии задумчиво вглядывается в горизонт в ожидании своего любимого моряка. Украдкой брошенный взгляд на безымянный палец Френсиса доказал обратное. - У тебя есть семья, Такирйук?- спросила Силна, глядя на него. Прежде чем успел ответить, глаза Френсиса расширились, и он захихикал, похлопал ладонью по столу и зажмурившись от веселья. - Что? Что она сказала? Как она меня назвала? - встрепенулся Джеймс, глядя на Френсиса. Тот покачал головой, умоляя выждать минутку, пока он придёт в себя. Джеймс обратился за помощью к Гудсиру, но, похоже, тот понимал так же мало, как и Джеймс. - Прости, - кашлянул Френсис. - Я был… я не ожидал, что она даст тебе прозвище. Полагаю, это имеет смысл. Фицджеймс — звучит не очень-то по-инуитски. - Так что значит слово, Френсис? - прямолинейно переспросил Джеймс. Ответ предвиделся нелестный, судя по кривой ухмылке Френсиса: - Она зовёт тебя Такирйук. Это означает что-то вроде «долговязый». Джеймс на мгновение раскрыл рот, затем закатил глаза и драматически вздохнул, оборачиваясь к Силне: - Разве в вашем языке нет слова «красивый»? Или, возможно, «гений»? Гудсир рассмеялся – судя по его виду, его так же взволновало это открытие, как и Френсиса. Но когда Гудсир записывал имя в блокноте, Френсис спросил: - А имя для нашего мистера Гудсира у тебя имеется? Силна кивнула: - Ки’миннуак. На этот раз Джеймс действительно узнал это слово. Отбросив всякое чувство лицемерия, он тоже рассмеялся, вероятно, сверкнув Гудсиру такой же безумной ухмылкой, как и Френсис. - Что это значит? - взмолился Гудсир. - Да ладно, это несправедливо. Вы должны сказать мне. - Не скажу, - покачал головой Френсис, прыская в рукав. Гудсир вздохнул, повернувшись к Джеймсу именно с тем выражением лица, которое и принесло ему это прозвище. Джеймс потёр руки, наслаждаясь мучительным выражением лица Гудсира, когда он переводил имя. - Это означает «маленькая собака». Щенок. *** Погожая полоса кончилась на шестой день лечения Джеймса от зависимости. Ненастье словно зеркально отражало ухудшение собственного состояния Джеймса. Руки у него не переставали трястись. Казалось, чем больше он об этом думал, тем, тем труднее было унять дрожь, и поэтому ему приходилось проводить собрания или проверять вахты, засунув руки в карманы шинели. Бриджнес никогда не отпускал на этот счёт никаких замечаний. Он никогда не говорил ни слова, когда Джеймс начинал дрожать, как осиновый лист, или когда ему приходилось поспешно выбегать из помещения. Ещё одна восхитительная штука, которую недавно изобрёл его организм — то, что Гудсир вежливо называл «пробежками». На самом деле, казалось, что тело Джеймса норовит подложить ему свинью любым способом: то с трудом проглоченный завтрак вдруг лез обратно, то нападали приступы озноба и потливости, когда Джеймсу необходимо было облегчиться. В любом случае, он никогда не был так благодарен за уединение, даруемое капитанским званием. Сегодняшнее утро было примерно таким же. Путь к столу для завтрака казался бесконечным, словно по натянутому канату, и Джеймс не был уверен, что сможет пройти его, не упав. Он вздрогнул, когда его охватила волна тошноты, и чьи-то руки схватили его под мышки. - Держитесь, юноша, - прошептал Бридженс, подводя Джеймса к его месту. Тот тяжело плюхнулся, положил голову на стол и закрыл глаза. - Ночью вам удалось поспать, сэр? - осведомился Бридженс, начиная дружелюбную болтовню и одновременно наливая чашку успокаивающего имбирного чая. Джеймс поморгал и покачал головой, пытаясь избавиться от туманной заторможенности. - Вроде бы, - отозвался Джеймс хриплым и надтреснутым голосом. Он медленно отпил из чашки, стараясь не обжечься. В течение недели его кошмары становились всё хуже, а чай всегда был желанным напоминанием о реальном мире: о чём-то конкретном, за что можно ухватиться. Это было единственное, что он мог переварить. Его ужасно тошнило, но Бридженс настаивал на том, чтобы он поел. Джеймс попытался подавить стон, когда Бридженс поставил перед ним миску с кашей и цокнул языком. - А теперь ешьте, сэр. Пока вы на моём попечении, не позволю вам исхудать. Джеймс вздохнул, неуверенно ставя чашку на место. Ещё четыре дня. Ему предстояло ещё четыре дня принимать лауданум, а может, и пять, если его растянуть. К счастью, мистер Джопсон, Гудсир и Бридженс согласились держать всё в секрете, но, вероятно, это было больше ради блага команды, чем ради чувства собственного достоинства Джеймса. Всё, что с ним творилось сейчас — каждый приступ дрожи, боли и озноба — всё это было во имя людей. Если он не избавится от зависимости, то она сломает его и потянет за собой всех остальных. В дверь тихо постучали, и Джеймс даже не потрудился поднять глаза, когда Бридженс пошёл отозваться. - Мистер Гудсир, сэр, - объявил Бридженс, скорее, предупреждая о посетителе, чем испрашивая позволения впустить его. Хотя Гудсир точно знал, в каким затруднительном положении оказался Джеймс, это не помешало ему влететь в кают-компанию с таким запалом, который моо исходить только от человека, который любит просыпаться по утрам. - Доброе утро, капитан, - поздоровался Гудсир. Его улыбка, казалось, совершенно не сочеталась с бушующей снежной бурей снаружи. - Да-да, будьте как дома, - проворчал Джеймс, растирая лоб. Гудсир на самом деле не чувствовал себя как дома, а продолжал стоять напротив Джеймса, сцепив руки за спиной. Ковыряя ложкой комковатую кашу, Джеймс повысил голос: - Имеется ли основание для вашего визита, мистер Гудсир? Гудсир откашлялся, и его улыбка слегка померкла. - Капитан Крозье приказал мне держать вас и его в курсе любых развивающихся ситуаций… - Да, верно… - … но если сейчас неподходящее время… - Гарри, - поднял голову Джеймс и осторожно положил ложку, - может, я и чувствую себя паршиво, но я всё равно капитан. Всё, что касается людей, касается и меня. Гудсир кивнул, расслабляя плечи. - Хорошо, ну... насчёт этого, сэр. - Его взгляд скользнул от Джеймса к тарелке с кашей. - Боюсь, это может быть вполне буквально. - Простите? – переспросил Джеймс и посмотрел на свою кашу с новым недоверием. - Вчера вечером я разговаривал с доктором Макдональдом, - сказал Гудсир. - Я хотел получить дополнительное мнение по этом вопросу, прежде чем сообщить его вам, но… несколько человек пришли ко мне со странными симптомами. Тёмная полоса вдоль дёсен. Джеймс нахмурился: - Может быть, из-за недоедания? - Нет, сэр. Остальные симптомы — головные боли, онемение, боли в суставах… возможное ухудшение памяти — всё это можно отнести к общим причинам. Но... - Гудсир пододвинул стул, его жесты становились всё более возбуждёнными. - Это напомнило мне трупы, на которых я практиковался ещё в Эдинбурге. Некоторые из них принадлежали сифилитикам, которые лечились висмутом. И со временем он накопился у них дёснах. - Но я сомневаюсь, что вы или доктор Стэнли использовали висмут в качестве лекарства. - Нет, сэр, не в течение достаточного времени и не в таких больших количествах, чтобы вызвать такую жалобу, - сказал Гудсир. - Должно быть, причина иная. Когда я посовещался с доктором Макдональдом, он сообщил, что у него имеется аналогичный случай. Возможно, вы слышали о девонширских коликах? - Эм, нет, вряд ли, - прищурился Джеймс. К чему клонил Гудсир? - Неважно. В течение некоторого времени было известно, что люди в Девоне страдают от заболевания, называемого девонширскими коликами. Было известно, что их сидр мог вызывать такое раздражение, обычно приписываемое кислотности напитка, но, по словам доктора Макдональда, причина была вовсе не в этом. - Но а в чём же? - спросил Джеймс. - В самих прессах для сидра, сэр. Они были сделаны из свинца. И очищались свинцовой дробью, подобно той, что используется в мушкетах. - Свинец, - пробормотал Джеймс и замер – и тут же взглянул на кашу. - Эти маленькие металлические шарики, сэр, - пояснил Гудсир и наконец разжал ладонь, обнажив несколько кусков свинцовой дроби. - Всю дорогу мы вылавливали их из еды, вынимали изо рта. Джеймс сел: - Но за всё время я не видел ни одной такой штучки. Бридженс кашлянул: - Ближе к началу путешествия, сэр, вы попросили меня убирать их из вашей еды всякий раз, когда я их замечаю. Вы сказали, что не хотите как-нибудь случайно откусить пищу и сломать зуб. Конечно. Конечно, его предшественник попросил Бридженса убрать из еды смертельные свинцовые шарики, чтобы он мог сохранять безупречную улыбку. Не то чтобы это, вероятно, сильно спасло бы его в долгосрочной перспективе… свинец, вероятно, со временем просачивался в пищу. - Боже мой, - проговорил Джеймс и почувствовал, как стремительно краснеет. - Свинец в еде. Что дальше, мышьяк в чае? - Мы считаем, что это связано с запайкой банок, - объяснил Гудсир, кладя свинцовую дробь на стол. - Неизвестно, сколько банок пострадало, потребуется полная инвентаризация всех наших запасов. - Ну, тогда непременно проведите её! - крикнул Джеймс. Он собирался так и держать руки спрятанными на коленях, но сейчас всплеснул ими так, что они, дрожа, замерли в воздухе. Гудсир уставился на дрожащие руки Джеймса, и его голос стал невыносимо мягким: - Капитан Фицджеймс… Джеймс нахмурился, засунув руки под стол: - Я в порядке. Знает ли об этом Френсис? - Ещё нет, сэр. У меня не было возможности передать ему эту новость. - Тогда я это сделаю, - заявил Джеймс и резко встал, подхватив свинцовую дробь одной рукой, а другой жестом велел Бридженсу принести его обмундирование. - А вы уверены, что это разумно, сэр? Учитывая, что буря продолжается? - В любом случае, нам предстояло ещё одно командное совещание, - прохрипел Джеймс, натягивая брюки прямо поверх ночной рубашки. - Бридженс, вели Левеконту идти со мной да скажи ему, что это срочное дело. - Сэр, я не думаю... - начал Гудсир. - Сэр, это дело может подождать, по крайней мере, пока не пройдёт буря, - подхватил Бридженс. Джеймс нахмурился, но Бридженс не обратил на это внимания. - Ещё несколько дней неизвестности на «Терроре» не повлияют на ход событий, сэр. - Нет, повлияют. Конечно, мы должны им всё рассказать! - И что потом, сэр? - спросил Бридженс. – Каковы иные варианты? Мы можем сколько угодно ограничивать потребление консервов, но эту еду нужно будет заменить чем-то другим. Джеймс прекратил возиться с шинелью, и она соскользнула на пол – его накрыло осознание реальности. Бридженс был прав: у них имелась другая провизия, но экспедиция, очевидно, была спланирована так, что консервы составляли значительный процент их ежедневного рациона. Если бы он вдруг приказал людям перестать есть из банок, они захотели бы узнать причину. И к тому же пришлось бы ещё строже распределять неконсервированные продукты, чем сейчас. - Значит, мы просто… продолжим употреблять отравленную пищу? - спросил он, и внезапно почувствовал себя очень одиноким, чего не испытывал с тех пор, как впервые прибыл на «Эребус». - В любом случае, люди вылавливают свинцовую дробь, - сказал Гудсир. - И я могу продолжать следить за их здоровьем. Джеймс вздохнул. - Хорошо. Но как только погода станет достаточно ясной, я хочу поговорить об этом с Френсисом. Ему стоит обо всём знать. – С этими словами он прошёл мимо стола, даже не взглянув на остывшую кашу. - И нам нужно составить план дальнейших действий. *** Джеймс ушёл и снова сделал какую-то глупость. Он не мог вспомнить, какую конкретно, но понял это в момент пробуждения. Всё тело у него болело, и он едва мог пошевелиться в липком от пота коконе, в который превратились его простыни. Мама, вероятно, знала бы, как его вылечить, или, по крайней мере, смогла позвонить в школу и сказать им, что Джеймс в этот день не придёт. Она могла бы принести ему прохладной воды, растереть спину и сказать, что всё будет хорошо. За дверью спальни послышался кашель, и Джеймс замер. Нет, мама сейчас работала в раннюю смену. Она бы ушла до восхода солнца, а Боб и Лиззи, несомненно, уже были в школе. Это означало, что единственным человеком, оставшимся в доме был… - Джим, - произнёс отец, открывая дверь. Джеймс поморщился, пытаясь заслонить глаза от света в коридоре, но его отец был непреклонен. Утренний воздух вызвал шок у Джеймса, когда простыни вырвали у него из рук. - Я болен, - пробормотал он, зная, что слова бесполезны. Джеймс Фицджеймс-старший был приверженцем трудовой этики, и ему было плевать, в каком состоянии его дети приходили в школу. Он полагал, что уважительной причиной назваться больным может быть только «чёрная смерть», и если уж с Бобом и Лиззи он был строгим родителем, то с Джеймсом проявлял тройную меру строгости. Я не виноват, что ты спал с кем-то кроме своей жены, подумал Джеймс, пытаясь встать с постели. Но он не мог пошевелиться, хотя простыни ему уже не мешали. Однако тело просто не слушалось. - Джеймс, - повысил голос отец. Джеймс физически ощущал, как тот нависает над ним. Руки и ноги у него начали дрожать, ведь известно было, что предстоит, если он не встанет с постели. - Джеймс, подымайся. Взял и встал сейчас же. - Я… не могу, - прохныкал Джеймс, дрожа от страха и лихорадки. - Не могу пошевелиться. Что-то не так. Мозолистая рука схватила его за предплечье и рванула вверх. Джеймс ощутил отцовское дыхание на затылке и вздрогнул. Как он мог забыть отчетливый запах пива? - Пожалуйста… я пытаюсь... - ахнул Джеймс. Нахлынули воспоминания о том времени, когда он был младше и у него было ещё меньше контроля над тем, как отец с ним обращался. Воспоминания о его матери, которая кусала губу и ничего не говорила ему, потому что Джеймс снова сделал какую-то глупость, и ему всегда приходилось учиться на своём горьком опыте. - Джеймс, - прошипел отец. - Нет! - крикнул Джеймс, и рука зажала ему рот. - Ннннн!.. – мычал Джеймс, и бился под хваткой отца, извиваясь и выпрыгивая из постели, пытаясь ускользнуть. Вместо этого хватка усилилась, и он оказался прижатым к кровати. - Папа… пожалуйста, - плакал Джеймс. - Извините, сэр, но вам стоит вести себя потише, - произнёс голос. Руки, державшие его за плечи, уже не были руками отца: такие же мозолистые, но при этом бесконечно более бережные. - Всё в порядке, сэр. Это всего лишь дурные сны. - Бридженс, - прохрипел Джеймс, с дрожью пытаясь открыть глаза. Слёзы текли по его щекам, когда схватился за рукава рубашки Бридженса, притягивая его ближе. Он тут же оказался в тёплых объятиях, пальцы вестового легонько перебирали его волосы. - Я всё испортил, - рыдал Джеймс. - Я должен был всех спасти, а вместо этого я всё испортил. - Нет, юноша, вы этого не делали,- успокоил его Бридженс. - Вы проделали замечательную работу в ужасной ситуации. Многие люди поступили бы гораздо хуже. - Не Френсис, - судорожно выдохнул Джеймс. - Он послал спасательный отряд ещё до того, как я понял, где нахожусь. Он не позволил этим людям причинить вред Силне. Бридженс поджал губы, но ничего не сказал, крепче стискивая Джеймса в объятиях, в то время как его дрожало. Корабль, казалось, содрогался вместе с ним, когда ветер снаружи ревел и бился о его корпус. - Когда вы увидите его снова, - сказал Бридженс, - вы поговорите с ним наедине. Доверьтесь ему. Расскажите ему, что происходит. - А до тех пор? - ахнул Джеймс. Бридженс посмотрел ему в глаза. - У вас осталось запасов на три дня, молодой человек. Лучше всего принимать каждый из них по очереди. *** Френсис сошёл бы с ума, если бы ещё хоть раз подумал о Джеймсе Фицджеймсе. Этот человек был загадкой, и не из тех, с которыми Френсис любил возиться, когда ему было скучно или он мечтал о вызове. Нет, Джеймс был загадкой, что ворвалась в его жизнь, а затем продолжала его досаждать, пока у него не осталось другого выбора, кроме как попытаться решить проблему. Во многих отношениях, но особенно в этом, Джеймс Фицджеймс совершенно не был похож на Джеймса Росса. Его Джеймс (единственный дорогой ему Джеймс) настолько органично стал частью жизни Френсиса, что они стали близкими друзьями ещё до того, как Френсис это осознал. Они вместе побывали на обоих концах земли, пересекли самые ужасные моря и самые холодные страны, и за всё это время Джеймс Росс ни разу не попытался снискать расположение Френсиса или любого другого человека, бахвалясь и красуясь. Росс был честным, искренним и очень блестящим человеком, и он мог читать Френсиса лучше, чем Папа знал Священное Писание. И Росс любил с такой неистовой преданностью, что Френсис благоговел перед ним. Он любил приключения, и «Эребус», и свою команду — всё в равной мере. Он также любил Френсиса, проявляя остроумие, доверие и стойкость, о которых большинство заместителей могли только мечтать с самого начала. Но в этом была и проблема: Джеймс Росс любил каждой частицей своего существа. И было невозможно убедить его пойти другим путём, как только он нашел свою вторую половину. - Итак, мисс Коулман приняла твоё предложение? - спросил Френсис и отпил из стакана, решив обсудить эту тему после мучительного часа светской беседы. Улыбка, озарившая лицо Росса, была достойна восхищения, сияющая, как антарктическое солнце. - О да. Имей в виду, мы не объявляли об этом официально, но я рад, что ты узнаёшь об этом одним из первых. Френсис кивнул, твёрдо представляя себе будущее Росса. - Вы уже наметили дату свадьбы? А что насчёт её отца? - О, свадьба должна состояться в следующем месяце, - усмехнулся Росс. - И её отец, кажется наконец-то успокоился по этому поводу… хотя я готов поспорить, что моё согласие уйти с действительной службы помогло ему дать благословение. Френсис замер, не в силах оторвать взгляд от стакана: - Уходишь в отставку? - Боюсь, что да, старина, - грустно улыбнулся Росс, склонив голову набок - когда он так делал, то был невыносимо красив, как казалось Френсису. - Ты… думаешь, что сможешь это вынести? Быть прикованным к земле? - спросил Френсис. - Провести остаток своих дней с малышами на руках? Посещать банкеты для стареющих наследниц и советы Адмиралтейства со своим дядей? - Я уже делаю половину из этого, Фрэнк, - пошутил Росс. Когда Френсис не ответил, он посмотрел ему в глаза, и, как всегда, прочитал то, что было у друга на сердце. - Скажи мне, дружище, как часто такие люди, как мы, могут честно сказать, что они встретили кого-то, кто стоит больше целого мира? Ради кого можно принять обыденность и уподобление большинству? Что есть кто-то более значимый, чем неизведанный мыс или остров, не нанесённый ещё на карты? Френсис нахмурился, но кивнул. Он давно знал, что этот день когда-нибудь настанет, но во время путешествия на юг было легче выкинуть это из головы. Казалось, что время на полюсах остановилось, вовлекая путешественников в эту застылость, в то время как остальной мир продолжал существовать в привычном ритме. Но это не означало, что им не нужно было навёрстывать упущенное после возвращения в общество. Мисс Энн Коулман, которая для Джеймса значила «всё и даже больше», застряла в своём собственном временном пузыре, и ей пришлось девять лет ждать, пока Росс по-настоящему вернётся домой. Френсис не посмел бы осуждать никого из них двоих за счастье, которое они оба заслужили. Росс положил руку Френсису на плечо: - Однажды, и я абсолютно уверен в этом, ты найдёшь себе такого человека. И ожидание того стоит, Френсис. Оно окупится. И Френсис ждал. По правде говоря, прошло всего полгода, прежде чем он сделал предложение мисс Софии Крэкрофт. В то время она казалось идеальным выбором: другая, лучшая его половина. А потом она спросила его, откажется ли он от путешествия, откажется ли от мира ради её руки. Они оба знали ответ. Даже если Френсис не хотел признаваться в этом самому себе. Поэтому вместо того, чтобы выйти в отставку и жениться на мисс Крэкрофт или снова отправиться в неизведанное вместе с Джеймсом Россом, он принял предложение присоединиться к сэру Джону в поисках Прохода. Тогда он сказал себе, что этого будет достаточно. Если они выживут, ему было гарантировано повышение по службе за открытие Северо-Западного прохода, и после этого наверняка мог уйти в отставку. Присоединиться к мисс Крэкрофт в сухопутном семейном блаженстве. Но они не справились. Это был провал. Вместо вожделенного результата он оказался один на один с группой некомпетентных офицеров, трупом сэра Джона, всё ещё плавающим где-то подо льдом, и Джеймсом Фицджеймсом. Худший заместитель, с которым он когда-либо имел неудовольствие служить. Начать стоило с того, что этот человек отличался опасным высокомерием. Но его счету не было ни одной полярной экспедиции, и тем не менее именно ему поручили укомплектовать и оснастить всю экспедицию — он назначил всех, кроме Джопсона, с которым Френсис ни за что бы не расстался в таком путешествии. Военные истории Фицджеймса, безусловно, были великолепны… так же ярки, как и ракеты, к которым он прибегал в бою, но не стало таким уж большим сюрпризом то, что весь этот героизм оказался ложью. Замечательная история, которую выставляет напоказ ничем не примечательный человек. В тот первый год путешествия Фицджеймс, казалось, поставил перед собой задачу произвести на Френсиса впечатление с помощью грубой лести, затем бездарных магнитных вычислений, а затем избитых шуток, рассыпаемых за обеденным столом сэра Джона. Но потом что-то изменилось. Не сразу: Фицджеймс большую часть времени находился без сознания, и Френсис не мог уделять ему много внимания вскоре после выстрела. Но близость смерти, должно, каким-то образом повлияла на Джеймса, потому что он начал действовать и говорить по-другому. О, он, как всегда, был многословным и скучным, но теперь казался более… серьёзным. Отчаянным. Почему именно этот конкретный околосмертный опыт вселил в Джеймса чувство безотлагательности, чего не могли сделать предыдущие, Френсис не мог сказать, но в конце концов они пришли к единому мнению о том, насколько ужасной стала их ситуация. Джеймс даже бросился в пожарную прорубь, пытаясь вытащить оттуда тело сэра Джона! А потом… он снова изменился. Если Френсис думал, что за всем его хвастовством увидел настоящего Джеймса, новый набор выходок быстро доказал его неправоту. Человек, вышедший из доков Гринхайта, снова вернулся, считая себя таким же непобедимым, как Ахиллес. Джеймс казался поверхностным пижоном и легко отвлекался, и, что самое неприятное, он, казалось, не осознавал всей серьёзности, связанной с каждым решением, которое должен был принять капитан. На «Эребусе» под его опекой находился шестьдесят один человек, и Френсис не был до конца уверен, что Джеймс вообще знает все их имена и откуда они родом. Ещё один поворот в загадке, ещё один узел, который он смог распутать, и Френсис снова обнаружил, что поведение Джеймса сбивает с толку. В мисс Силне должно было быть что-то такое, что подчеркивало более мягкую и внимательную сторону Джеймса. Его смех рядом с ней был тёплым и искренним, не таким, как хихиканье перед сэром Джоном и офицерами за обедом. С рвением, которое он не проявлял ни к одному другому предмету, Джеймс, казалось, действительно заботился об изучении её языка и обычаев. Френсис вздохнул. Было болезненно наблюдать, как Джеймс и мистер Гудсир борются за расположение мисс Силны. Гудсир был гораздо менее сдержан в этом, краснея, как девица, каждый раз, когда Силна смотрела в его сторону, но было ясно, что Джеймсу она тоже нравится, учитывая, сколько времени он был готов посвятить женщине-инуитке. И ещё был вопрос, из-за которого Френсис несколько ночей не мог уснуть. Как Джеймсу удалось добраться с кораблей до пирамиды за такое короткое время, чтобы застать группу лейтенанта Гора? Это должно было быть невозможно… но опять же, в Джеймсе уже было столько всего, что было за гранью смысла. Ещё один намёк в сложной загадке Джеймса Фицджеймса. Громовые шаги вывели Френсиса из оцепенения, и он слишком поздно понял, что снова сидит в темноте. Он потянулся к ближайшей лампе и зажёг её как раз тогда, когда дверь кают-компании распахнулась, и на пороге показался высокий силуэт. - Джеймс? Френсис поднял фонарь, щурясь от скудного света. Если не считать их дыхания, в комнате было пугающе тихо, и Френсис почувствовал себя растерянным, увидев нахмуренный лоб Джеймса и болезненный цвет его лица. - Ты в порядке, Джеймс? - спросил Френсис. - Френсис, нам нужно поговорить, - сказал Джеймс хрипловатым голосом. - Возможно, для этого тебе стоило бы присесть. - Зачем? Что происходит? – спросил Френсис и осторожно скользнул обратно на своё место. - Речь идёт о провизии, - откашлялся Джеймс. - И… обо мне.