Sin

      Я — мерзость. Порочное, ненасытное чудовище, застрявшее в бесконечно мрачном чистилище, слишком трусливое, чтобы умереть, и недостаточно садистское, чтобы получать удовольствие от подобного существования. Жизнь, что течёт по моим венам, либо украдена, либо куплена, либо захвачена силой, и я не более чем сосуд для этих заимствованных вещей. Моя кровь никогда не была моей, чтобы я мог пролить её, моя судьба никогда не принадлежала мне, чтобы я мог выбрать её. Это затхлое, заплесневевшее существование, и иногда я почти чувствую, как гниль распространяется и покрывает мою плоть, но, когда я смотрю, она так же безупречна, как и всегда.       Ничто никогда не меняется; следы разложения невидимы, заключённые в рамки моей неспособности дойти до конца.       Отчасти, я полагаю, моя упрямая настойчивость движима чувством долга и зовом поколений, пульсирующими и царапающими в моей груди. Не могу не вспоминать о том, что мой учитель сказал мне, когда я был ещё глупым юношей. Всякий раз, когда желание сбежать становится невыносимым, я повторяю его слова, как мантру или молитву, устремляясь сквозь столетия одиночества к этому глубокому, решительному голосу.       «Ваньнин, довольно скоро ты примешь моё наследие. Но прежде, чем это произойдёт, ты должен понять, что я за существо, и кем ты собираешься стать. Вампирами движет жажда. Инстинкт. Чувство превосходства. Что до людей, то их можно разделить на два типа: слабые, беспомощные жертвы, и те, кто достаточно силён, чтобы продолжить род».       Я не получил возможности спросить его о многих вещах. Мой учитель был умён и уклончив, и даже после прочтения каждой книги в его библиотеке, работа его разума так и осталась для меня загадкой. Тайны, которые хотел сохранить, он унёс в самое безопасное место — свою могилу. В конце концов, это единственное место, где я не смог бы его достать.       Речь учителя была длинной и запутанной, он имел привычку перескакивать с одной темы на другую и вставлять бессвязные мысли посреди предложения, но мне каким-то образом удалось запомнить каждое сказанное им слово. Прямо сейчас, зная, что моя собственная смерть близка, я думаю о прошлых ошибках и о том, как их можно было бы избежать, если бы я последовал совету учителя.       «Когда придёт время выбирать наследника, не позволяй своему сердцу принимать решение. Используй разум, логику, проницательность; чего бы это ни стоило, эмоции не должны взять верх. Как только ты к кому-то привяжешься, это сделает тебя предвзятым. Уязвимым. Это заставит потерять контроль, а ты не можешь себе этого позволить».       «Ваньнин, — тогда его голос был таким тихим, словно он разговаривал сам с собой, но взгляд оставался острым и холодным, и юная версия меня, всё ещё слабая и податливая, не могла повернуть голову, чтобы разорвать этот зрительный контакт. — Ты должен пообещать мне всегда держать свои чувства под замком. Если ты не хочешь сойти с ума, как остальные, обещай мне. Обещай, Ваньнин».       Он тряс головой, и последние слова были едва внятными, но я внимательно слушал и, даже не зная, чего хочет от меня мой учитель, я несколько раз кивнул и ответил: «Обещаю, лаоши, обещаю, я сделаю всё, что Вы скажете».       И в дрожащей тишине его последние слова безжалостно приговорили меня на всю вечность.       «Ваньнин».       «Обещай, что никогда не влюбишься».

***

      Он снова ждал. Комната была просторной, но не казалась пустой; в тусклом свете виднелась довольно стильная мебель, с заметным уклоном в традиционный декор. Все эти бархат и розовое дерево, слоновая кость и золото, были отобраны Игу после долгих лет изучения предпочтений своей клиентуры.       Большинство вампиров, и Чу Ваньнин не был исключением, были довольно старомодны в своих вкусах. А те, кто отказывался охотиться, причиняя боль невинным ради выживания, тяготели к прошлому ещё больше.       Запах крови растекался по каждой поверхности, пьянящий и головокружительный. Должно быть, он недооценил свой голод, и теперь тот постепенно брал верх. Чу Ваньнин чувствовал, как его глаза становятся алыми, светясь желанием единственного, что может растопить сковавший тело лёд и заставить почувствовать себя живым, пусть даже на короткое, мимолётное мгновение.       Когда Игу вернулась с бутылкой и пустым стаканом, он издал низкий, голодный, рычащий звук и нетерпеливо потянулся к бутылке. Руки Чу Ваньнина дрожали, и он наверняка разбил бы её, разлив жидкость по всему ковру. Однако Игу предвидела это и заранее сделала шаг назад, а затем медленно заговорила, прищёлкивая языком и растягивая каждое слово:       — Ты должен был прийти раньше, Ваньнин. А теперь взгляни на себя, дорогуша, на кого ты похож. Почему бы тебе не потерпеть ещё несколько секунд, пока я налью, хорошо?       Хорошо.       Вся его выдержка была потрачена на то, чтобы успокоить жажду, временно лишив её права голоса. Почувствовав запах, Чу Ваньнин вспомнил ту ночь, ту ужасную, кошмарную ночь, когда он… Когда он…       Весь стакан был выпит, казалось, одним большим глотком. Затем он сел очень тихо, совершенно неподвижно, ожидая, когда тепло проникнет в его полые кости, создав иллюзию возрождения. Наблюдая за ним, Игу ничего не говорила, но её глаза были полны искреннего, глубокого сострадания.       Такую потребность она никогда не сможет испытать. Это непреодолимое, сводящее с ума желание единственного, что способно влить жизнь в ходячий труп. По сравнению с тем, сколько крови на самом деле требовалось, чтобы по-настоящему утолить его жажду, эта бутылка была не более чем каплей дождя в пустыне. Воздержание — единственная причина, по которой Чу Ваньнин, в отличие от других ему подобных, сохранил большую часть рассудка и почти не пострадал от серьёзных повреждений личности.       Почти.       Его учитель был прав, а он был дураком. Потакающим своим желаниям, самодовольным дураком, который думал, что если будет заботиться об одном человеке, только об одном, то сможет уберечь его. Как может Чу Ваньнин уберечь кого-то, если он сам главный источник опасности? Как может отец сказать своему ребёнку, что под кроватью нет монстров, если он сам один из них?       Он мог бы спасти Мо Жаня от чего угодно. От чего угодно, но только не от себя. Игу забрала стакан и вышла в заднюю комнату, где хранились её вещи, потом вернулась и села рядом с ним на диван, не нарушая тишины. Они были знакомы очень давно, и она знала, сколько Чу Ваньнину требуется времени, чтобы прийти в себя; он понимал это, даже несмотря на затуманенный разум.       Всё его существо кричало о жажде большего. Всего один раз, всего один небольшой укус, а потом… Блаженство. Чистая, неразбавленная эйфория. Любовь сменится похотью, нежность — умножится и превратится в нечто большее, нечто непреодолимое; Чу Ваньнин уже испытывал подобное, он точно знал, как хорошо бывает, пока это продолжается… И насколько ужасны последствия.       Больше никогда.       — Ваньнин.       Он поднял глаза, облизал губы и улыбнулся, но эта улыбка вышла горькой, и лицо       Игу исказилось из-за множества эмоций, которые оно пыталось и не могло выразить.       — Ваньнин, если честно, я никогда не могла понять, что между вами произошло. Тебе нравился этот ребёнок, не так ли? И если нравился, то почему?..       — Ты права, он мне нравился. Я заботился о нём. Я хотел, чтобы у него была хорошая жизнь, я думал… — каждый раз, когда Чу Ваньнин закрывал глаза, он видел улыбающееся лицо молодого человека, это выражение абсолютного доверия, позже запятнанное кровью и неверием. — Я думал, что смогу подарить ему её. Я, вампир, дарю кому-то жизнь. Разве это не иронично?       — Ваньнин, тебе не обязательно…       — Нет, ты права. Неважно, мы оба знаем, чем всё кончится. Он мне нравился. Я любил его. А потом я его убил, — он чувствовал, что его сердце вот-вот разорвётся. Игу подняла руку и коснулась его успокаивающим жестом, вероятно, думая, что он уклонится. Но Чу Ваньнин, вопреки её ожиданиям, не отстранился. Дрожа всем телом, он снова заговорил, полный решимости закончить свою речь. — На самом деле, было бы лучше если бы я его просто убил, но нет. Я не мог спасти его, не мог позволить ему умереть, что я мог сделать… Что ещё мне оставалось? Я дал ему свою кровь, обратил его и сбежал так далеко, как только мог. Бросил его. Бросил его…       Вместе с чувством вины и безнадёжности Чу Ваньнин остался наедине с воспоминаниями, которые невозможно было изменить. Его язык онемел, а слух исказился, поэтому потребовалось некоторое время, чтобы расслышать то, что сказала Игу, и отреагировать на её слова.       — Не знаю, стоит ли говорить тебе это, Ваньнин, но этот твой ребёнок приходил ко мне тогда.       — Он приходил сюда? Зачем?       — Ваньнин… Ты не понял?       — Не понял что?       Два человека сидели на диване, выглядящем слишком роскошно для такого места. Один из них хмурился, недоумевая, а другой отчаянно пытался понять, как сказать правду, не разбив сердце Чу Ваньнина.       — Дорогуша, этот ребёнок приходил сюда искать тебя, своего лаоши. Он был сбит с толку и напуган, но переживал не за себя. Он боялся, что что-то случилось с тобой. Я слышала, он почти десять лет искал тебя повсюду. Я не знаю, что случилось потом, но он… Ваньнин, может быть, я просто глупая полукровка, но я думаю, что он… Я думаю, он тоже любил тебя.       Нет.       Нет, этого не может быть.       «Что я наделал?» — подумал он, не обращая внимания на слёзы, которые собрались на кончиках его ресниц, готовые вот-вот сорваться. — «Мо Жань… Что я, чёрт возьми, наделал?»