Sin

      Я помню всё.       День, когда я проснулся, дезориентированный и сбитый с толку, не вполне способный осознать утрату единственного человека, которого мог бы назвать семьёй; день, когда я умер и родился заново, — вот когда блаженное забвение смерти стало для меня навсегда недоступным.       Вампиры не могут забыть.       То, что я чувствовал тогда… Лучи солнца, раньше касающиеся кожи приятным теплом, теперь приносили только мучения. Ожоги заживали быстро, но воспоминания оставались. Я хранил их все, как прилежный библиотекарь, составляя каталог пустых, бессмысленных дней.       Я никогда не пытался присоединиться к сообществу вампиров. Я никогда не видел себя одним из них; хотя мы и были одного вида, меня учили эмпатии. Даже если бы у меня её больше не было, если бы все мои чувства свелись к голоду, я всё равно смог бы воссоздать эмпатию из своего опыта, сымитировать её и притвориться человеком.       Пустота, наступающая после трансформации, неописуема. Вакуум, который поглощает всё, оставляя только основную потребность — выжить. Есть определённое наслаждение в том, чтобы преследовать добычу, насмехаясь над ней и дразня перед последним ударом. Вот почему большинство вампиров заполняют пустующее пространство в сердцах тем, что потакают своему желанию жестокости, позволяя своим внутренним монстрам быть монстрами.       Я никогда не должен был быть таким, как они. Изгой среди себе подобных, и изгой среди людей. Десятилетиями я изо всех сил пытался найти что-то, что угодно, что заставило бы меня почувствовать себя чуть менее… изолированным.       И тогда я встретил Мо Жаня, этого ребёнка без капли страха, взглянувшего на меня с самой яркой, самой искренней улыбкой, которую я когда-либо видел: «Гэгэ, у тебя есть несколько лишних монет?"       Эта улыбка изменила мою жизнь.       Чу Ваньнин был в ужасном состоянии. Он кружил по городу часами, постоянно сворачивая не туда; застрявший в петле своих воспоминаний, и не самых приятных. Запах крови и смерти усилился, когда он приблизился к дому, хотя до него было ещё несколько кварталов. Тени спрятались в углах, обвились вокруг уличных фонарей, смеясь над беспомощностью Чу Ваньнина.       Он не мог пойти туда, не сегодня вечером, не так. Казнь никуда не денется, ему просто нужно ещё немного времени, чтобы подумать. Если то, что сказала Игу, было правдой, если Мо Жань действительно любил его, то…       Нет, конечно, их двоих никогда не ждал счастливый конец, но Чу Ваньнин не мог не надеяться, впервые за последние годы. Надеяться, что лезвие будет острым и что палач будет любезен проявить к нему последнюю милость.       Пятнадцать лет он провёл с Мо Жанем. Пятнадцать лет, и ни разу он не упомянул о смертельных прелестях ночного образа жизни, потому что смертным не дозволено знать о том, что происходит во тьме.       И он… Этот молодой человек, такой искренний, такой добросердечный, не должен был становиться вампиром. Он не был готов к весу этого бремени.       Чу Ваньнин, Чу Ваньнин…       Что же ты наделал?       Небо уже меняло свой цвет, когда Чу Ваньнин, встревоженный и измученный, вернулся в отель.       Вестибюль был пуст, и даже администратор исчезла. Мгновения на границе между мирами, прямо перед восходом солнца, были мирными в том смысле, что час монстров почти закончился. Подходила очередь людей всё контролировать.       Вернувшись в свою комнату, Чу Ваньнин задёрнул толстые тяжёлые шторы и рухнул на кровать; всё его тело тряслось, холодный пот покрывал кожу, словно тонкая пелена отчаяния. Он лежал без сна, полностью одетый, и смотрел в потолок бог знает сколько времени. Время не имело значения. У Чу Ваньнина его было так много, что он легко отдал бы всё ради шанса вернуться в прошлое и спасти одного единственного человека.       Мо Жаня.       В этом полусонном состоянии он видел ребёнка, тянущего к нему свою тонкую, хрупкую руку в жесте безусловного доверия.       «Гэгэ, у тебя есть несколько лишних монет?»       Район, в котором я жил, на первый взгляд не казался особенно опасным. Днём было до странного тихо, и редкий прохожий почти всегда был одет в форму прислуги. С точки зрения маленького нищего, они были совершенно бесполезны.       Однако по вечерам на улицах кипела жизнь. Хорошо одетые мужчины смеялись над глупым ребёнком, облизывались и бросали ему мелочь на землю, думая, сколько времени потребуется, чтобы это невинное создание поглотила ночь. Женщины говорили дружелюбно и почти по-матерински, время от времени поглаживая его по голове, но их щедрость была непоследовательной, а изменения в настроении непредсказуемыми.       Это, конечно, не мои собственные наблюдения. Обещания еды и крова оказалось достаточно, чтобы соблазнить маленького мальчика последовать за совершенно незнакомым человеком. И пока я впервые за долгие годы пытался сообразить, какие продукты купить, у ребёнка не закрывался рот ни на секунду.       По словам Мо Жаня, он провёл на этой улице каждый вечер из последних двух недель. То, что ему удалось остаться в живых, уже само по себе было чудом.       Наблюдая, как этот ребёнок доедает тарелку каши, которая, учитывая, что её приготовил вампир, едва ли была съедобной, я принял решение оставить мальчика у себя на пару дней. В конце концов, позволить ему вернуться на улицу было бы равносильно подписанию смертного приговора, а я просто не мог этого сделать.       Откуда мне было знать, что дни превратятся в месяцы, в годы, и в конце концов он всё равно умрёт от моей руки?       Тогда единственное, что я знал, это то, что с Мо Жанем пустота внутри меня не казалась такой огромной и всепоглощающей. И я был эгоистом.       Правда в том, что я просто больше не хотел быть один.       Он проснулся во второй половине дня. Шторы хорошо справлялись со своей задачей, не пропуская ни капли света, но у Чу Ваньнина, даже после такой долгой жизни в темноте, всё ещё возникало мимолётное желание раздвинуть их и посмотреть в окно.       Он пропустил так много вещей. Обменял драгоценное короткое существование, полное эмоций и красок, на вечность небытия… Не то чтобы судьба давала ему выбор, но если бы он был, Чу Ваньнин никогда бы не выбрал последнее. Особенно зная то, что он знал сейчас.       Он вернулся с опозданием в сто лет.       По сравнению с бессмертием всё остальное кажется мрачным и неважным. Что такое десятилетия, века, даже тысячелетия, когда есть вечность?       Его блокноты были заполнены словами, которые он не мог произнести. Что ж, теперь он получил шанс. Пройти по этому пути в последний раз, встретиться лицом к лицу с прошлым и, наконец, сдаться неизбежному.       Может ли любовь длиться так долго? А вина? Раскаяние? Ненависть?       Возможно, в конце концов, для его вида, для их вида не было ничего, кроме голода.       Ничего, кроме крови.