Твоя милая игрушка

      Небо за окном почти полностью скрылось под плотным слоем темно-серых туч, и последние лучи солнца больше не пробивались в крошечную квартиру. Тусклый свет от нескольких лампочек, едва освещавших комнату, создавал уютную полутьму. Для Мэй это было кстати: в таком свете ее смущение, окрашивающее щеки легким румянцем, казалось не таким очевидным.       Но почему она вообще смутилась? Этот вопрос крутился в голове, не давая покоя. Может, из-за того, как он посмотрел на нее? Или из-за того, что она сама почувствовала что-то, чего не ожидала? Мысли путались, а сердце, вопреки всему, продолжало учащенно биться.       Девушка сидела в углу большого дивана, обхватив колени руками, мысленно повторяя фразы, которые могла бы сказать, если бы не предательский ком в горле. Она пыталась придумать, о чем можно поговорить с собеседником, которому, казалось, совершенно не было дела до ее внутренних терзаний. Она не знала, как вернуть разговор в нормальное русло после того, что произошло, и не понимала, почему у нее так дрожат колени. Ей было неловко даже взглянуть на парня, небрежно развалившегося в центре дивана.       Зачем он вообще приехал?— навязчиво крутилось в голове, смешиваясь с другими вопросами:       Зачем она попросила его остаться?       Зачем он согласился?       Зачем?       Зачем?       Зачем?!       Происходящее настораживало ее, как и собственная реакция. Ведь ничего особенного не случилось. Мэй могла спокойно обнять Риндо в любой момент, Накамуру — если тот сделает что-то выдающееся. Для нее объятия никогда не имели особого значения. Так почему с Раном все иначе? Почему это вызвало столько эмоций и вопросов? Они сидели в молчании уже слишком долго, в тишине, которая казалась оглушающей. Были слышны разговоры соседей, лай уличной собаки, рев проезжающих машин и хаотичный стук ее собственного сердца.       А вот Рана, казалось, ничто не смущало. Да и не должно было. Он не был человеком, который легко поддавался эмоциям. Ран всегда оставался невозмутимым и спокойным. Но ведь и она была такой! Однако сейчас Мэй чувствовала себя маленькой девочкой, впервые взявшей за руку мальчика, который ей очень нравился. Только ей не десять лет, Ран не был героем ее романа, да и за руку ее никто не брал. Никто не собирался подпитывать это странное, тревожное чувство, разгоравшееся внутри.       Лучше бы мы просто переспали, а не стояли обнявшись так долго.              Мэй даже не заметила, как комната погрузилась в темноту. Она закрыла глаза, когда за окном еще светило солнце, наслаждаясь теплом мужских рук на своей талии и чувством безопасности, которое они давали. Старший Хайтани, с его вечной самодовольной ухмылкой, которая обычно сводила ее с ума, почему-то имел на нее влияние. Отрицать это было бессмысленно. Иначе она бы не сидела сейчас, свернувшись в комок, пытаясь справиться со странной бурей внезапно нахлынувших эмоций. — Вы с Сакаянаги так проводите время? Молча сидите? — первым нарушил тишину Ран. Его голос, хоть и звучал недовольно, был непривычно мягким. Хайтани не помнил, чтобы он когда-либо говорил так. Даже Риндо не удостаивался такой интонации. Хотя младший брат никогда не выглядел таким напуганным. Казалось, любой посторонний шум заставит Мэй еще сильнее съежиться, будто страх, только что отступивший, готов был вернуться в любой момент.       Однако Рана раздражало это молчание. Мэй за целый час не произнесла ни слова, а тут еще какая-то девчонка из бара начала закидывать его сообщениями. Какая? Он даже не помнил. Имя было ненужной деталью, которую он выбросил из головы еще до того, как сохранил номер в телефоне. Теперь он жалел, что вообще пошел в тот бар и поддался на провокацию парней. Мадарамме тогда заявил, что Ран не сможет затащить эту девчонку в постель, а сам Ран посчитал спор отличным развлечением. Лучше бы он просто ушел оттуда.       Блондинка в красном платье: Привет, я соскучилась.       Блондинка в красном платье: Напиши, как будет время.       Блондинка в красном платье: Надеюсь, я тебя не отвлекаю.       Блондинка в красном платье: Напиши, как будешь свободен.       Блондинка в красном платье: Я не против продолжить нашу предыдущую встречу.       Один неплохой секс явно не стоил этих мучений. Он не собирался ей звонить и уж точно не планировал видеться снова, но она, похоже, не собиралась сдаваться. — Нет, — отстраненно ответила Мэй, отвлекая его от телефона. — Мы обычно разговариваем. Просто ты не кажешься мне любителем пустых разговоров. Ран слегка усмехнулся. Всего лишь краешком губ, но этого хватило, чтобы Мэй закатила глаза и немного расслабилась. Хайтани, как ни странно, любил поговорить, особенно если речь заходила о философии. Такие разговоры помогали ему лучше понять людей и найти их слабые места. — Я не против поговорить, если есть о чем. Ты ведь хотела разложить меня по полочкам, да? — спросил он, глядя на нее с легкой насмешкой. — С чего ты взял? — попыталась отшутиться Мэй, хотя внутри она действительно хотела это сделать. Ей так было проще. — Мне многое интересно. Вопрос с тебя, вопрос с меня. Или ты боишься? — продолжил он, явно провоцируя.       Глаза Мэй вспыхнули любопытством, смешанным с легким раздражением. Провокация была глупой, но, к сожалению, сработала. — Только без лжи и попыток все перевернуть с ног на голову, — предупредила она, потянувшись за сигаретой. Без нее она бы не справилась. Ран был слишком изворотливым и проницательным. — Расскажи, как два молодых парня подмяли под себя весь Роппонги? Отец ведет бизнес по всему Токио, но сюда пробиться у него не получалось. Я долго думала над этим, но все дороги ведут к вам, — начала Мэй, закуривая. — Персик, — рассмеялся Ран, слегка снисходительно, но все же рассмеялся. Вопрос ее удивил. Он ожидал, что она спросит о жизни, о нем и Риндо, но не о бизнесе. — А ты сама как думаешь?       Мэй нахмурилась, наматывая локон волос на палец. — Сейчас моя очередь задавать вопросы, — обиженно пробурчала она. — Не будь ребенком, мне интересно, как ты мыслишь, — парировал Ран. — Кто тут еще ребенок, — на мгновение вспыхнула Мэй. — Ладно, допустим. О вас заговорили, когда вы впервые вышли из тюрьмы, — начала Мэй, дождавшись его ленивого кивка. — Либо Роппонги достался вам по наследству, либо... я бы, наверное, занялась рэкетом. Это легко устроить, особенно если есть связи с малолетними уголовниками, которым нужна работа. Берешь пару парней, ставишь им цель, они устраивают погром, а потом появляетесь вы с Риндо и все резко прекращается. Прибыль делите как посчитаете нужным. Я права? — Ты гораздо умнее, чем я думал, — Ран склонил голову набок, улыбаясь. Он даже не подозревал, как сильно эта улыбка сбивала Мэй с толку. Этот своеобразный комплимент был для нее высшей степенью признания. — Долго еще собираешься работать на этого уебка? — спросил он, не стесняясь в выражениях. — Пока не отберу все, что у него есть, — серьезно ответила Мэй. — Я хочу забрать всю его империю, а потом пустить ему пулю в лоб и станцевать на костях. — А ты потянешь? — усмехнулся Ран. — Сейчас моя очередь задавать вопросы, Хайтани, — очаровательно улыбнулась Мэй, поднимаясь к кофеварке. — Чай или кофе? — Без разницы. Думаешь, что потянешь этот мир? — Потяну. А вы не планируете легализовать свой бизнес? — Когда Риндо станет старше и определится с желаниями. Я в ближайшее время планирую открыть свой клуб, — ответил Ран. — Клуб, — Мэй слегка улыбнулась. — Интересно... Обращайся, если понадобится консультация. — Ладно, — пожал плечами Ран, хотя знал, что вряд ли когда-нибудь попросит о помощи. — Ты используешь Риндо ради контракта?       Мэй сжала кулаки. — Нет, не надо задавать мне таких вопросов. Я ценю его. — А меня? — ухмыльнулся Ран. — Моя очередь, Хайтани, — прошипела Мэй. — Тебе вообще есть до этого дело? — Не особенно. У тебя все равно не получится. Мой вопрос прежний. — Нет, но не потому что питаю к тебе какие-то дружеские чувства. Меня в целом раздражает эта идея. Только если ты будешь мне мешать, мне придется тебя убрать. Надеюсь, у тебя те же мысли насчет меня.       Ответ Мэй полностью удовлетворил Рана, но внутри появилось странное, скребущее чувство, заставившее его тихо прочистить горло. Он не испытывал к девчонке ничего, кроме настороженности и интереса. По крайней мере, так он считал до тех пор, пока не осознал, что не может оставить ее одну в таком состоянии. Но разве это что-то меняло? Нет. Будь Мэй Тсубами последней женщиной на земле, ничего бы не изменилось. Если будет необходимость, он уничтожит ее, и ничто не сможет ему помешать. Ни Риндо, ни это странное, навязчивое желание защищать ее. Она для него была всего лишь игрушкой, которую рано или поздно сломает. Он ломал всех, кто к нему приближался, и ни разу не испытывал угрызений совести. Она не станет исключением. Не станет ведь? — Ты ранишь меня в самое сердце, персик, — ответил он с полным безразличием, отчего Мэй только закатила глаза и усмехнулась.       Разговор тек сам собой, плавно и естественно, словно река, которая нашла свое русло. С каждым вопросом они узнавали чуть друг друга глубже, раскрывая слои, которые обычно оставались скрытыми от посторонних глаз. Ран не пытался что-то скрывать слишком сильно, отвечая прямо и практически без уловок, а Мэй, вопреки своей привычке держать все под контролем, отвечала честно на все, что он спрашивал. Ей стало спокойнее, как будто тяжесть, давившая на грудь, наконец отпустила. Чувство смущения, которое раньше заставляло ее избегать его взгляда, окончательно ушло. Она сидела рядом, раскрытая, как книга, страницы которой долгое время были плотно сомкнуты. И впервые в жизни это ее не пугало. Наоборот, в этом была какая-то странная свобода.Теплая и притягательная.       Они оба с каждым ответом, с каждым новым откровением, убеждались в одном — они были слишком похожи. Их поступки, их выражения, даже то, как работали их мысли, казались отражением друг друга. Это было одновременно интригующе и пугающе. Они словно смотрели в зеркало, которое показывало не только их сильные стороны, но чуть приоткрывало темные уголки. Если бы их союз можно было представить, то он был бы как огонь, который либо сожжет все вокруг, оставляя за собой лишь пепел, либо уничтожит их самих, превратив в прах.       Ни Мэй, ни Ран не были склонны к саморазрушению. Они слишком долго строили свои стены, кирпичик за кирпичиком, чтобы позволить кому-то их разрушить. Их жизни были полны расчетов, холодной логики и жестких решений. Любовь? Это слово даже не приходило им в голову. Оно казалось чем-то далеким, чужим, почти нереальным. Как и те странные электрические разряды, которые пробегали по телу, стоило им случайно коснуться друг друга. Эти мгновенные вспышки, которые они оба старались игнорировать, словно их не было.       Но они были. И с каждым разом становились все сильнее.       Мэй ловила себя на том, что задерживает взгляд на его руках, когда он жестикулирует, или на том, как его губы слегка изгибаются в усмешке, когда он говорит что-то провокационное. Эти детали, которые раньше казались ей незначительными, теперь притягивали ее внимание, словно магнитом. Ран, в свою очередь, замечал, как ее глаза загораются азартом, когда она спорит, или как она непроизвольно прикусывает губу, когда задумывается. Эти мелочи, которые раньше не имели для него никакого значения, теперь казались важными, почти драгоценными.       Хайтани был готов поспорить, что никто и никогда не замечал этих, казалось бы, непримечательных жестов. Для него они стали чем-то особенным, чем-то, что принадлежало только ему. Это было как маленькое открытие, тайна, которую он хранил в себе. Эти детали делали Мэй уникальной в его глазах, и он ловил себя на мысли, что ему нравится это чувство — чувство, будто он единственный, кто видит ее такой.       Они оба понимали, что их связь, даже если она будет дружеской, опасна. Эти новые, незнакомые ощущения не сулили ничего хорошего. Такие чувства могли стать их слабостью, а слабость в их мире была непозволительной роскошью. Но в то же время, где-то в глубине души, они оба чувствовали, что это что-то большее, чем просто притяжение. Что-то, что они не могли объяснить, но и не могли игнорировать. Это было как тлеющий уголек, который то разгорался, то угасал, но никогда не исчезал полностью.       И пока они сидели рядом, в полутьме комнаты, с чашками кофе в руках, они оба молча задавались одним и тем же вопросом: что будет, если они позволят этим чувствам выйти наружу? Смогут ли они остановиться, если начнется что-то большее? Или это станет началом конца для них обоих? Вопросы висели в воздухе, тяжелые и неудобные, как невысказанные признания.       Но пока ответов не было. Только тишина, наполненная невысказанными словами о новых внутренних откровениях, и странное, почти болезненное чувство, которое они оба старались не замечать. Оно пульсировало где-то внутри, напоминая о себе каждый раз, когда их взгляды встречались, или когда их руки случайно касались друг друга. Они оба знали, что игнорировать это становится все сложнее, но признаться в этом — даже самим себе — было страшнее. — У меня остался один вопрос, — серьезно произнесла Мэй, когда Ран вернулся после очередного звонка.       Он лениво плюхнулся на диван, всем видом показывая, что слушает. Злость от разговора с Мадарамме осталась за закрытой дверью, хотя легкое напряжение все еще читалось в его взгляде. — Почему ты не рассказал Риндо обо всем этом? — она провела пальцем по синякам на лице, словно пытаясь стереть следы боли. — Ты попросила не говорить, персик, — он щелкнул ее по носу, вызвав легкое шипение. — Я не настолько мудак, чтобы болтать о чужих секретах. К тому же, у меня тоже есть ребенок, о котором я забочусь. Могу понять. — Риндо уже восемнадцать. Он не ребенок, — возразила Мэй, хотя в голосе ее не было привычной ему резкости. — Скажи ему это в следующий раз, когда я попрошу его постирать вонючие носки, — усмехнулся Ран, откинувшись на спинку дивана.       Мэй рассмеялась, представив, как два Хайтани ругаются из-за носков под диваном. У них дома всегда была идеальная чистота, и единственный мусор, который появлялся, был от нее. Она часто забывала о подставках для кружек и не выбрасывала упаковки от шоколада. Риндо обычно это не смущало — он просто убирал все практически сразу, не высказывая недовольства. — Не могу этого представить, извини. Не думала, что ты занимаешься порядком в вашей квартире, — сказала Мэй, слегка наклоняя голову. — Я и не занимаюсь. Риндо просто получает пиздюлей и идет мыть полы. Хотя в последнее время это бремя легло на твою подругу. Если бы она еще готовить умела, я бы заставил ее к нам переехать, — ответил Ран, с усмешкой глядя на Мэй. — Риндо ей нравится сильнее, чем я думала, — задумчиво улыбнулась Мэй. Они с Марин толком не общались в последние дни, но подруга была счастлива, и это главное. — Я научу ее готовить пару блюд, обещаю. — Я думал, за тобой всю жизнь бегала домработница, — заметил Ран, поднимая бровь. — Правильно думал, — Мэй опустила глаза, вспоминая что-то неприятное. — Меня учила мама. По выходным, когда у нее не было званых приемов, коктейлей с подругами или сопровождения отца, мы с ней целыми днями пропадали на кухне, и она учила меня готовить. Это было время только для нас двоих.       Ее лицо озарилось теплой улыбкой, но в глазах читалась грусть. — Тогда помоги подруге, будь добра, или скажи, чтобы не подходила к плите. А то я заебался есть горелое пересоленное мясо, — с преувеличенной серьезностью сказал Ран. — Вы могли бы не просить ее готовить вам еду, она на вас не работает, — огрызнулась Мэй. — Мы и не просим. Просто она перекрывает проход на кухню, как только заходит к нам домой, — парировал Ран, слегка улыбаясь. — Она просто очень старается, не парься. Поверь, Риндо ей очень дорог, раз она подошла к плите, — сказала Мэй, слегка смягчившись. — Риндо с ней выглядит счастливым, так что я не возражаю. Да и она ничего, — признал Ран, пожимая плечами. — Я рада, — улыбнулась Мэй, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. — Но с ее навыками кулинарии надо что-то решить, — добавил Ран с преувеличенной серьезностью. — Боже, Хайтани, — она кинула в него подушкой, не сдержав смеха.       Разговор плавно перешел на отвлеченные темы. Ран включил какое-то телешоу, как только заметил, что Мэй упрямо борется со сном. Она напоминала ему Риндо, когда тот был маленьким и пытался не уснуть до полуночи в свой день рождения. — Оставайся, если хочешь, — словно прочитав его мысли, предложила Мэй. — Места хватит, а ты, кажется, отключишься прямо сейчас. — Тебя не смущает, что я останусь здесь? — спросил Ран, слегка наклоняя голову. Дискомфорт Мэй его не слишком смущал, но так просто соглашаться было скучно. — А должно? Да и с тобой как-то безопаснее, — ответила Мэй, устало улыбаясь.       Ран лениво развалился на диване, раздумывая, принять ли предложение. Ехать куда-то в таком состоянии не хотелось, дома опять воркующие голубки, а куда-то еще он попросту не хотел. Мэй уже почти спала, свернувшись на другой половине дивана. Она надеялась, что он останется, сохранив эту приятную иллюзию покоя.