Умен, храбр, совершенно бессовестен и жаждет власти

Самое главное для больного – понять, что ты болен, и признать это. Это первый шаг на пути к выздоровлению. Жданов упал на кровать вниз лицом и, пару раз со всей силы ударив в живот подвернувшуюся подушку, затих. В тишине своего горя он слышал, как о стекло бились капли дождя. Надо дышать спокойно, думал он. Потом принять ледяной душ, чтобы смыть с себя остатки горячих мокрых желаний. Забраться под одеяло, закрыть глаза и не представлять себе, что Пушкарева лежит рядом, обнаженная, и с улыбкой на лице предлагает ему себя. А он протягивает к ней руку и кладет ладонь на грудь, слегка сжимая пальцы, чувствуя… только холод казенной простыни. Андрей резко поднялся, почувствовав боль в пояснице. Подбежал к бару и распахнул дверцу. Стакан привычно заполнил пустоту, там, где должна была быть грудь Кати, левая или правая. По всем себялюбивым, самоуверенным расчетам Жданова сейчас девушка должна была уже лежать в его объятьях и переводить дух после ...дцатого оргазма. И чтобы ему самому на этом празднике жизни перепало тоже. Другой рукой он, сбивая бутылки, словно кегли, нашаривал одну, уже початую, с янтарной обжигающей жидкостью. Наливая коньяк, он услышал, как дрожит его рука, когда горлышко звонко билось о край стакана. И он не выдержал этого звука, отшвырнув и сосуд, и посуду, с глухим животным рычанием, до скрипа сжав зубы, связывая себя в двойной узел. Он подошел к окну, глядя вниз с головокружительной высоты своего пентхауза. «Господи, что же мне теперь делать? Ведь теперь всё, всё! И уже навсегда,» - пронеслись в его голове страшные слова. – «Мне тридцать один год! Всё погибло, всё! Всё погибло! Тридцать один год! Я ноль, я ничтожество! Ноль! Мне тридцать один год! А я ничего не сделал в своей проклятой жизни! Ничего! Невесту потерял, отца разочаровал, любовь не завоевал, настоящих друзей не нажил! Всё, на что я способен, это плакать о своей судьбе, пить без просыху и отменно трахаться... Она погубила мою жизнь, я ничтожество по ее милости! Бездарный калека! Где я? Где мои силы, ум, талант? Пропала жизнь! Зачем, зачем я вообще тогда стал искать себе секретаршу, зачем поддался Малине.., зачем поехал с ней.., зачем начал ее спрашивать… о том, что мне и так известно?» Он сел в кресло и закрыл глаза. Жданов может просить Пушкареву не играть с ним. Он может ни одним мускулом не выдать своих внутренних ядерных реакций, хоть никогда не учился актерскому мастерству. Он может никогда больше не прикасаться к Кате – никого не заставляют, пистолет не приставляют… Но он не может приказать самому себе не думать о ней, не представлять мысленно все ее прелести. Еще он может не водить больше женщин к себе домой, может перестать шляться по нехорошим квартирам и сомнительным кабакам, и надираться до поросячьего визга. Он может даже удалить номер за номером всех Снежан, Анжел и Марианн из своего телефона и из своей жизни. Но это все равно ничего не изменит. За этот день он потерял, наверное, треть жизни, когда надежда блеснула вытащенным из ножен клинком – Катин поцелуй, Катина свобода. А потом этим же клинком Жданову перерубили шланг. Кислородный. Он любил Катю Пушкареву, и пока не видел возможности пересилить свое чувство. Да уж, верно, что самое главное для больного – понять, что ты болен, и признать это. Это точно первый шаг на пути к выздоровлению. Если, конечно, болезнь не смертельная… «Но… поцелуй…» - Жданов поднял голову, открыл глаза. Из зеркала напротив на него взглянул какой-то сумасшедший, с горящим в темноте хищным взглядом. Он же так и не добился от Кати ответа, что такое был ее поцелуй! Вернуть-то вернул, но объяснений не добился, слишком уж увлекся надеждами на его продолжение. А ведь Жданов привык всегда доводить свои дела до… конца. Он вскочил как пружина, даже слегка подпрыгнув на натренированных ногах, кинулся к двери, уже коснулся ее ручки, но отдернул ладонь, как будто обжегся, даже замотал ею, чтобы унять воображаемый жар. - Нет, - сказал он вслух хриплым голосом. – Нет. Телефон. Телефооооон… Чтобы было меньше упреков. И он подбежал к столику, где стоял телефон. Схватив трубку, он оглядел его с удивлением. Жирная трещина шла через весь корпус. Скорее всего, она появилась вчера, когда он был мертвецки пьян, валялся по полу, и свалил аппарат. Плевать. Плевать. Не до этого сейчас. Черт побери, какой там должен быть у нее номер? Что там говорил этот придурковатый коридорный? Набрать номер ее комнаты. Набрать номер ее комнаты… - Алло, - услышал он глухой голос, как будто Катя говорила в нос. Неужели плакала? Нет, вряд ли. Снежные королевы не плачут, хотя, если не смогут сдержаться, то грозит им великая боль – ведь плачут они замороженными в камни слезами. - Катя, только умоляю тебя, пожалуйста, не бросай трубку, это я, - скороговоркой проговорил Жданов, представляя себя тональность коротких гудков. - О, нет… - протянула Пушкарева замучено. – Андрей, я… - Подожди, это касается нас обоих, и я имею право знать, - перебивая ее, снова начал Жданов. - Хорошо, - сдалась Катя. Он бы всё отдал за нотку заинтересованности в ее голосе. - Последнее. Почему вчера ты меня поцеловала? Жданов мог поклясться, что слышал, как сдвинулись брови Пушкаревой.