Умен, храбр, совершенно бессовестен и жаждет власти

Погода в Москве была под стать особому настроению Жданова. Откровенно собачья была погода. Сиренево-серое гангренозное небо сыпало ледяной водянистой крупой, снег лепил стекла очков. Сначала их болтало в железном чреве самолета, как будто у Боинга был желудочный грипп, а потом раздирал на части холодный ветер, пока они с Пушкаревой, высоко подняв воротники не по сезону, но по-европейски легких пальто, разошлись по склизкой жиже к двум разным такси. Девушка уже больше не пыталась заговорить с ним, как в номере, когда он вышел из ее спальни, свирепо запахнувшись в махровый халат. Да и та попытка была такой фальшивой, такой неубедительной. Вообще, это он должен был в гневе мелькать белками глаз и призывать к ответу. - Что? – переспросила Пушкарева. Изменившееся лицо, тревожный взгляд, как будто в радости завелся червячок. - Уплочено, говорю, - буркнул Жданов. Она терпела, она всего лишь терпела его. Все её восторги, все эти судорожные движения, скребки ногтями означали только, что она как мальчиш-кибальчиш терпела боль, которую ей доставлял Жданов. А ведь он старался быть таким нежным и предупредительным. «Господи, но зачем? Из-за любви? Что за нелепые жертвы?» - мучительно размышлял он. Если его ласки так были ей противны, к чему тогда вообще все эти разговоры, упреки, слюняво-сопливая возня? Он возможно впервые за долгое время был с женщиной, а не с вещью, и впервые за долгое время старался быть не вещью, но мужчиной. И вся эта его гребаная галантность, картинные жесты, мягкий эротизм – будь он с другой, стал бы он тратить на них время! -, все попытки не только получить удовольствие, но и доставить его, пусть даже в ущерб собственному – непривычно, но удивительно приятно…, все это было ненужным, пафосным, смехотворным! А он ни за что ни про что получался идиотом и порядочной скотиной. Впрочем, в первый ли раз? С Пушкаревой – в третий… Хотя с ней он почему-то всегда оказывался в положении шута. Жданов зажмурился, думая, будто если он перестанет видеть окружающий мир, и мир не сможет увидеть его. «Какое убожество! Какой позор!» - снова подумал он, и стыд огнем опалил мозг. – «Хватит с меня. Больше нигде – ни в компании, ни в постели… Нигде не хочу ее видеть! Не желаю больше быть дураком». Он услышал шаги за спиной и раздраженно подумал: «Ну, разве еще не всё решено?» - Что? – сказала Пушкарева совсем тихо. Она вошла в комнату прямо за Ждановым, двигалась, как загипнотизированная, даже не замечая собственной ничем не прикрытой наготы. Как же она осмелела! Как была уверена в однозначной, непреодолимой реакции, которую у него вызывала. Андрей собрал в кулак волю и желание. Только бы не сейчас, пока он еще в одном халате. Он хватал обрывки здравого смысла. В конце концов, сам виноват. Растлил девочку, научил ее расхаживать без стеснения голой, наслаждаться собственной красотой, доводить до волчьего воя. Точно. У него она всё это про себя и подсмотрела. Из ее тона исчезла вопросительная интонация. – Да ты что, Андрей? Ты что? Губы плотно, невесело сомкнулись, ладони сжались в кулаки. Пушкарева вся подалась вперед, как стрела в тетиве, и готова была выстрелить. - Что сейчас произошло? – серьезно спросила она, немного расслабившись. – Ты можешь мне объяснить, почему ты опять бежишь от меня, как черт от ладана? Что могло случиться за пару минут? «Не сутулься, носки врозь и помни, кто ты такой» - рассеянно подумал Жданов и как можно более презрительно посмотрел на Пушкареву. Получалось плохо - глаза съезжали вниз и снова выдавали его. Твердости, твердости! Ползималетто за твердость! - Я хотел проверить, я проверил, - сказал он, прицокнув языком, как после сытного обеда. Девушка выглядела как обухом оглушенная, только моргала и хмурилась. - Мы совершенно не подходим друг другу. Она приподняла брови в изумлении. - Но… ты… до этого… было… - Не важно, как там было, важно, как будет. И вряд ли что-то… хм… членоразборчивое там получится… Спасибо за доставленную честь и допуск к телу. Я уверен, что ты займешь достойное место в моем пантеоне се… Он был удивлен, что Пушкарева так поздно влепила ему пощечину. Будь Жданов на ее месте, он бы принялся драться при первом жарком вздохе в свой адрес. Или, по крайней мере, дал бы понять, что никакие интимные услуги тут не требуются. Всё равно не поможет. Но лицо… Какое несчастное при этом у нее было лицо! Будто не Пушкарева, а сам Андрей ударил ее сейчас. Он помнил это лицо по своим страшным снам, когда Жданов представлял себе каморку при президентском кабинете, где любовь навсегда покинула его, и жизнь полетела в тартарары. Тогда он ошибся… Жданов замер. Ну не мог же он ошибиться и теперь. Или, как там она говорила?.. сделать поспешные выводы. Ведь не мог, а?..