Умен, храбр, совершенно бессовестен и жаждет власти

- И что ты теперь об этом скажешь? – Жданов испытующе смотрел на Малиновского, который лениво ковырял во рту длинной зубочисткой. - Что скажу? Что скажу… Пожалуй, сначала спрошу, - Малиновский тяжело вздохнул и покачал головой, будто врач-психиатр, разочаровывающийся в здоровье своего пациента, вроде бы все было нормально, вроде бы шел на поправку. – Ты где такое чудо снял? - Снял?.. А ну да, снял… Ты, что, с ума сошел?! При чем тут это? С крайней левой вешалки! – разозлился Андрей, хлопнув ладонью по крышке стола. – Дело не в этом. Дело в том, что, выходит, что… я… в третий раз… ей… что… - он запутался в собственных размышлениях, – сделал ей больно, - наконец выдохнул он, присовокупив громкое «уф». - Выходит, что ничего у тебя не выходит. Или как? Или не входит? - подмигнул Малина с коварной улыбкой, но когда поймал на себе гневный взгляд, забормотал. – Ладно-ладно. Ладно! Мне вот что в глаза бросается, Андрюх, не слишком ли ты печешься об этой девчушке? А? – спросил Малиновский настороженно. – Если б я заботился обо всех таких, которым больно сделал, то мать Тереза, глядя на свои жалкие делишки, ушла бы в монастырь. - Не городи чушь! – снова вспылил Жданов, не вынося дурачившегося друга. – Она и так уже там… была… - Да я про мужской! – захохотал Малиновский, откидываясь в кресле и громоздя ноги в модных ботинках на стол. - Ууу, бездарный ты человек, - обиделся Андрей, отворачиваясь. Малиновский внезапно посерьезнел, вскочил, возмущенно фыркнул, словно вообще не понимал, а в чем тут, собственно, была проблема. Жданов тоскливо подумал, что вообще не надо было заводить этот разговор. Искать истину в компании Малиновского было бесполезно. Но была какая-то смутная, несмелая надежда, прятавшаяся в хрупкий панцирь при каждом шорохе, что его развеселый дружок подскажет ему, что делать, вот так, походя, между двумя скабрезными шутками. Просто с той минуты, как в мозг закралась предательская, свербящая мысль, постоянно вздрагивавшая как воткнутая в нерв длинная тайская игла, Андрей не находил себе места. Что, если он все-таки оказался скотиной и идиотом, но не тогда, когда занимался с Пушкаревой любовью, а когда так грязно и глупо испортил блаженное послевкусие. Да какое, к черту, послевкусие?! Он просто плюнул ей в лицо всякой гадостью и ретировался. Рыцарь не смеет оскорбить даму. Убить – да, но оскорбить – ни в коем случае. - Нет, ты мне сначала скажи, Ждан. Ну, сделал ты ей больно раз, ну два. Чего ж ты к ней в третий раз полез тогда?! – он почти орал. – И вообще, хватит уже, а? Ты меня пугать прекрати. Прекрати, говорю, пугать… Не хватало еще тебе признаться в любви к этой… Не знаю даже, как назвать. После возвращения оттуда ты совсем больной стал. Это наверняка Пушкарева на тебя так… благотворно… подействовала. Еще бы! Почти неделю с ней один на один. Это похлеще карцера в какой-нибудь азиатской тюрьме! - Ой, ну что ты говоришь, перестань, противно слушать, - Жданов устало протер глаза. – Сколько можно уже, честное слово? Я на нее ноль внимания. Андрей сам удивился тому, как смущала его эта ложь. Еще чуть-чуть и он был готов покраснеть. - Проверяю твою бдительность, - с сарказмом проговорил Роман. - Во-первых, я не знал, что делаю ей больно. Она мне это только… - Жданов чуть не ляпнул «позавчера», но вовремя сдержался, - … недавно сказала. А во-вторых… - он помедлил, тщательно подбирая слова, Андрей вдруг до мокрых ладоней испугался, что Малиновский догадался, о ком они толкуют весь вечер. – Во-вторых, мне нравится эта женщина. Я с ней хорошо провожу время ! Устраивает тебя это? Как, по-твоему, это достаточное объяснение? - Ну, ладно, Жданов, не кипятись! – Роман подошел к нему и похлопал по плечу. – Не кипятись. Ты как знаешь, но если уж она тебе так по вкусу, если тебе Москвы мало, то… Думаю, зря ты на нее наехал. Жданов оцепенел, до боли прикусив губу. - То есть? – оттаял он. - Ну, помнишь, у меня была одна китаяночка? Не девочка – рисинка. Маленькая, как шахматная фигурка. Но ты бы только знал, что это была за прорва, когда дело доходило до моей… Жданов поморщился и замахал руками. - Хорошо-хорошо! – закричал Роман, увидев реакцию друга. – Молчу. Я просто хотел сказать, что это временное явление, только и всего! Ну, пришлось бы поваландаться, потом бы все пошло как по маслу… Жданов двумя ладонями попытался удержать кружащуюся голову, а затем ему захотелось расколоть собственный череп надвое – да велика ли потеря? Вот где был самый стыд! Все предыдущие приступы были лишь первыми волнами душащего жаркого цунами, подкатившего к щекам и сердцу. Значит, ошибся, испортил, потерял. Значит, не зря чудилась ему злосчастная каморка. Значит, пощечина была вместо того последнего объятия и поцелуя - короткого, обжигающего. Он даже забыл, что рядом с испугом на него глядел Малиновский. Только Андрей никак не мог привести в порядок свое лицо. Что он ей там сказал? Что? Что он ей там наговорил? Как это все теперь вернуть? Забрать? Засунуть обратно в его вонючую пропитую глотку? Может, все обратить неудачной шуткой? Ну, что она не поймет, что ли? Не простит даже? Ну, если попробовать? Если попросить? Кого? Может, Зорькина, она же его слушает? Кого? Может, Киру попросить? Они же вроде… как будто подружились? Куда бежать, где искать? В отделе кадров должны знать адрес, он возьмет. Иииииииии… на тысячу километров в противоположную сторону! Этого он не выдержит! Нет, нет, нет, нет, нет, НЕТ!!! Жданов поднялся резко, так что суставы хрустнули. Малиновский даже отпрыгнул от него, ошарашенный. - Ты чего, Жданыч? Что такое? Андрей громко сглотнул, в бессильной ярости тряся в воздухе побелевшими кулаками. - Да что такое?! – перепугался Роман. «Эх, сдохнуть бы», - осторожно подумал Жданов, ловя свой взгляд в стеклянной двери шкафа. – «Хрен тебе, молодыми только хорошие умирают». Он подскочил к небрежно сброшенному на стул пальто, схватил его, кое-как запихивая руки в рукава. Воротник свернулся неопрятным валиком, у правого локтя сквозь ткань вспух колтун забытого шарфа. - Ты, что, с ума спятил, что ли?! – заорал на него Малиновский, выпучив глаза. – Что такое? Куда ты сорвался? Жданов сверкнул белыми зубами в проеме двух кривых ятаганов губ: - Теперь только к матери… - Что?! – гадливо зашипел Роман. - Терезе… в монастырь…