Умен, храбр, совершенно бессовестен и жаждет власти

Жданов думал. Руля сквозь рассасывающиеся в ночных огнях столичные пробки, поднимаясь в свое одинокое жилище, потерявшее уют, пока его не было, стаскивая пальто, оставляя грязные следы на персиковом ковре. То ли он форточку перед уездом забыл закрыть, то ли это было нервное, только мучил его сильный озноб. В самом деле, в гостиничном номере было бы приятней находиться. Был на земле такой номер… Он выпил противной застоявшейся воды прямо из чайника, даже не глядя в сторону нестройного ряда бутылок с алкоголем. Расслабив ремень, но не снимая брюк, плюхнулся в кровать. И все думал. Видел бог, ему надо было собраться с мыслями, какими бы ужасными и безрадостными они не были. Самое главное, иметь твердый жизненный план. Держаться дорожки из желтого кирпича. Прикупить светоотражающую ядовито-оранжевую курточку с надписью «Не влезай. Убьет», специально для прогулок вдоль обочин, чтоб не сбил какой-нибудь пьяный снегоочиститель. Если вдруг такого плана у тебя не было, то стоило засесть за его написание, потому что время для этого всегда было самое подходящее. Но что бы Жданов теперь не делал, сколько бы не стоптал железных башмаков, сколько бы железных хлебов не сгрыз, Катя его никогда не простит. Он бы не простил. Не знал он, как там у женщин было устроено чувство собственного достоинства и на что оно было похоже, но оно точно должно было действовать. Может, включился скрипучий механизм самосохранения у Андрея, но стыд отступал. Он уже не хватался за голову, не морщился болезненно, не стискивал зубы, будто кто-то ворочал палкой у него в расковырянном черепе. Да, погореть на такой ерунде, так засыпаться было просто смешно. «Ах, тебе еще смешно? – Ну… глупо. - Глупо? В другое время было бы смешно и глупо, а тут было страшно…» И все же стыд отступал… Затем прекратилось беспокойство, когда Жданов пытался найти лазейку, в которую хоть палец, но можно просунуть. Не было такой, так чего ж зря фонариком светить, только батарейку тратить. Уже не металось, не вскакивалось. Апатия тоже пока, правда, не заглядывала. Может быть, завтра разобьет его параличом, как только он увидит в любимых коридорах Пушкареву... Или любимую Пушкареву в коридорах… И то, и другое, и можно без прелюдий. «Ох, заткнись, кретин!..» Уже не плыли в темноте закрытых глаз перед Ждановым сонмы ослепительных счастливых соперников. Уже не целовали они обожаемые пальчики, не надевали на тонкую шею брильянтовых колье, не кидали в грязь под изящные ножки кашемировых пальто. Андрей перестал думать о том, что может навсегда остаться одним, стать несчастным на всю жизнь. Он вообще все меньше и меньше думал о Себе. Еще некоторое время спустя от пережитого волнения Жданов начал проваливаться в полудрему-полубред, изредка вздрагивая всем телом, когда падал во сне. Потом приподнялся на руках, твердо решив, что не имеет он сегодня роскоши спать. «От пережитого волнения? Щас расплачусь, держите меня! Что ты, сидел у постели тяжело больного друга или, может быть, доставал детишек из горящего автобуса? Начнешь себя жалеть, руки наложу, так и знай!» Жданов встал и направился в ванную. Если не может он добровольно не спать, заставит себя бодрствовать с помощью ледяного душа. Но когда он затворил за собой дверь и включил воду, он понял, что загнал себя в комнату страха. Здесь было зеркало, и оттуда на него смотрел человек, с которым он меньше всего хотел бы сейчас встречаться. Неискренне покрасневшие глаза, добренькая спрятанная в губах ухмылочка, удивленные морщинки на лбу, винтажная щетинка. Растрепанный ворот рубашки и кожа на груди в заспанных складках, расстегнутая ширинка и вытянутые коленки, словно не Прада это была на нем, а старые тренировочные штаны. Меньше всего сейчас он хотел быть похожим на этого человека. Он не испытывал за него стыда, не чувствовал к нему жалости, просто тихо ненавидел и всё. Да, самому Жданову пришлось достаточно боли доставить любящим его людям… «Будь же честным хоть раз в жизни! И называй всё своими именами! Смотри мне в глаза и не верти пальцами! - И не поспоришь… Хорошо». Сколько он доставил боли Кате. Но, то, что сделал этот человек, не входило ни в какое сравнение. Как она могла себя теперь чувствовать? С каждой минутой? Всё сильнее боль, или всё глуше? И если есть разница, в какой микроскоп можно ее разглядеть? И каково ей было, когда он сидел рядом с ней, читал газеты, дышал, жевал незатейливый самолетный ланч, а потом свернул и скрылся в такси? Каково было ей, когда он смотрел мимо нее отсутствовавшим взглядом? Как она себя чувствовала, когда он обозвал ее шлюхой, до этого сыто ее отымев? Да как бы себя чувствовал он сам?! Жданов размахнулся и направил свое отражение в нокаут. К ногам посыпались мерцающие осколки, белоснежная раковина была запачкана кровью. Золотой мальчик, пораженный собственным душевным уродством, разбил-таки зеркало Снежной королевы! Аплодисменты. Облегченный смех в зале. Несколько неприличных звуков. Жданов сразу как-то весь ссутулился, пожух, устал. Баюкая свою руку, замотанную в полотенце, дополз до кровати и, свернувшись калачиком, лег. Теперь все было хорошо. Точно. Можно было и поспать. Он чувствовал - план будет. Вон, Менделееву такая таблица приснилась, так неужели Жданов не справится с одним уравнением?