Умен, храбр, совершенно бессовестен и жаждет власти

Не в силах ответить на вопрос «кто виноват», Жданов мысленно кинулся искать ответы на вопрос «что делать». Тут особой ясности тоже не было, но порассуждать так и тянуло. Порассуждать? Да скорее поиздеваться над собой, тыкаясь собственным носом в табличку «выхода нет». Он ведь просто ума не приложил, как обо всём рассказать Малиновскому? Скрывать подобное от лучшего друга, который хоть чем-нибудь мог бы помочь, у него не было права хотя бы ради общего блага. Но это означало бы в который раз бросить Катю под град насмешек, в который раз выставить ее самой квинтэссенцией зла, беспощадной, мрачной стервой, идущей по головам ради своего неизлечимо оскорбленного самолюбия. Это означало бы раз и навсегда лишить ее доверия Романа, сейчас, когда между ними установилось пусть хрупкое, но перемирие. Однако это не было самым ужасным. Куда страшнее было дать Кате понять, что Андрей разгадал ее замысел. От острого чувства чужого стыда Жданов еще больше ссутулился. Как он сможет смотреть ей в глаза, когда она начнет оправдываться, или, наоборот, с вызовом четко и кратко скажет «да». Если только он укажет Пушкаревой на ее обман, она возненавидит его. Ведь тем самым он не даст ей довести намеченное до конца, какова бы там не была ее цель. Признанием своего обмана Катя будет уничтожена, раздавлена. И опять в мозгу Жданова лампочкой загорелось это «никогда не», только теперь с прицепом в виде огромного знака минус. Никогда не заговорит, никогда не увидит, никогда не обнимет, никогда не поцелует. И все же было еще кое-что, от чего у Андрея на месте души возникала черная дыра, алкоголически начинали дрожать конечности, сохло во рту и даже хотелось попасть в статистику детской смертности году этак в 1980-м. Если всё откроется, как в таком случае быть ему самому? Он мучительно боялся потерять Пушкареву, словно нес ее на руках по тонкому льду. Даже если Катя не отвернется от него, перспектива открывалась самая безрадостная. Ситуация была настолько серьезна, что Жданов не смог бы сделать вид, будто ничего не произошло. Катя обязательно начнет чувствовать себя перед ним виноватой, будет просить прощения, а он будет вынужден простить ее, в подтверждение того, что любит. И затем всю оставшуюся жизнь вслед за этим его царская милость наверняка будет тяготить девушку. А Андрей вовсе не желал, чтобы у него просили прощения, он не хотел таких, брошенных с барского плеча, свидетельств своей любви. И как, хоть бы кто-нибудь позволил ему узнать, как он должен был вообще воспринять от Кати это треклятую правду? Что делать с взглядом, с голосом? Удивиться или нет? Когда вступить в разговор, чтобы это выглядело прилично? И что сказать прежде всего? Что сделать для того, чтобы не потерять лицо?! Ведь по большому счету все объяснения Кати были Жданову уже совершенно безразличны, как свершившийся факт. Конечно, немного волновали причины, но гораздо меньше, чем возможность навсегда отказаться от Пушкаревой. И объяснить это самой Кате, да еще и верному Малиновскому было самым трудным. Объяснить то, что «Зималетто» может гореть синим пламенем, лишь бы Катя была рядом. Объяснить то, что он готов закрыть глаза на предательство и обман, лишь бы она осталась с ним. Объяснить то, что для него в мире не существует ничего важнее этой обыкновенной земной женщины. И тем самым дать ей в руки абсолютную власть над собой. Жданов беззвучно усмехнулся, воображая тесный вонючий карцер, в который он только что сам себя загнал. Теперь нельзя было уже не вздохнуть, не кашлянуть, чтобы не грянул взрыв, и не обрушились своды. Может, кто-нибудь из присутствующих захватил с собой кислородный баллон? - Жданов, ты что, прикалываешься? – услышал он голос Малиновского, неожиданно, как будто впервые в жизни. - А? – полуобернулся он, пытаясь сосредоточиться. - Ну ты будешь говорить или нет? Люди же ждут! – возмущенно сказал Роман. - Что он может вам сказать, Роман Дмитриевич? – вдруг вступила в разговор Катя. – До чего он может додуматься? Что он вообще знает?!