Тысячами осколков

Джисон на самом деле не понимает, что пошло не так, чем же он провинился и почему все пришло к тому, с чем ему приходится жить. Он чувствует себя так, будто слеп последние несколько месяцев, но продолжает пытаться видеть сквозь полноту картины. Потому что он помнит, насколько был счастлив, помнит, каково это — быть любимым. Как любить ему помнить не нужно, он знает это и сейчас, только если раньше это чувство вызывало трепет и безграничное счастье, сегодня он живёт с невыносимой болью в груди и тихими рыданиями по ночам. Потому что его снова нет дома, потому что он обещал прийти ещё вчера, закрепив обещание поцелуем в лоб. И Джисон был счастлив почувствовать то хрупкое вновь, но на короткий миг, потому что раньше Минхо закреплял обещания поцелуем в губы и столь ласковым "Сони". И Джисону тошно, что он по-прежнему ждёт его, не выходя из их квартиры, боясь пропустить приход старшего. Отвлекает его вибрация телефона, стоящего на беззвучном. Он хватается за него, одновременно ждёт и боится, что звонит ему Минхо, чтобы вновь оправдаться, чтобы вновь придумать очередную ложь, но зато вспомнит, подумает о нем, однако горящее на экране "Чани-хён" ломает столь хрупкую надежду вдребезги, одновременно даря ту громкую пустоту. Он отвечает на звонок, держа мобильный дрожащими уже который день руками. — Хани... Привет, ты как? — Привет, хён. И молчит, не говорит больше ни слова, потому что сил уже нет. Потому что сердце будто болит, остановившись. Потому что рушится все то, что так долго руками своими, только своими сдерживал. — Можно я приеду? Чан понимающий, он всегда знает, как помочь, даже если и не нужно. Чан никогда не давит своей заботой, делает это ненавязчиво, и это действительно помогает. Джисон долгое время думал, что душит хёна своими проблемами, даже если и не высказывал их вслух; что является обузой, потому что со временем улыбки лишь фальшивые, в глазах пустота все больше и больше. Потому что даже тому, кто обещал сердце в руки отдать, он не нужен уже. — Хён... — Жди меня, малыш. Скоро буду. И отключается, ведь торопится. Ведь собраться нужно быстро, ключи на видном месте попытаться найти, ведь из-за волнения будто не видит их. Сейчас холодная осень, но он бежит, как есть: во всем черном, в шортах по колено и толстовке с капюшоном, ведь ему всё равно на погоду, в машине печку включит и будет в порядке, а не его Сони там один, наедине с той раздирающей изнутри пустотой, крупицами сердца ждёт хоть кого-нибудь. А Джисон с места сдвинуться не может, просто нет сил ни на что, но некая надежда в сердце появляется. Он знает: Чан всегда приходит. Не важно, насколько он занят, сколько дел планировал и какая погода за окном. Его хён приходит всегда по первому зову младшего, даже если Джисону просто одиноко быть одному, даже если вслух Хан не скажет и слова о том, что ему кто-то рядом нужен. Но когда по квартире раздается дверной звонок, он все ещё в сердце надежду питает, что это тот, кого он так долго днями ждёт; тот, чье тепло в кровати рядом с собой он забыть успел, засыпая и просыпаясь один, дрожа то ли от холода, то ли от разрывающих изнутри чувств жалости к себе и своей слабости. Джисон заставляет себя подняться, пока старший терпеливо за дверью ждёт, и быстро открывает все замки, сразу попадая в чужие крепкие, но столь нежные объятия. Он чувствует тяжёлый ком в горле, но слез, кажется, уже просто не осталось, лишь в горле дерет будто ножом. И Чан молчит, по волосам и плечам гладит, чувствует боль младшего и свою собственную. Потому что когда-то позволил себе отпустить, чтобы Хан счастливым был, потому что любил, любит и будет любить так искренне это маленькое солнце, что тухнет с каждым днём всё больше и больше. — Хочешь кушать? Я мог бы приготовить что-нибудь или заказать доставку. Хочешь, закажем что-нибудь из того китайского ресторанчика, мимо которого так часто проходили? — Хён, почему ты все ещё рядом? — голос надрывается, руки неконтролируемо цепляются за руки старшего, пока тот в макушку так тепло целует, щекой к волосам прижимается. — Потому что ты заслуживаешь целого мира, Хани. — Тогда почему он с ним? — чуть на крик не срывается, а глаза все же щиплет, из-за чего жмурится так, что темными пятнами под веками. — Почему он продолжает ночевать у него? Приходит в его одежде, пахнет чужим, не скрывает следы на теле и каждый раз отвечает на его звонки? Почему он приходит раз в неделю, так знакомо улыбается мне, берет грубо, никогда не смотрит на мое лицо, а потом все пишет ему? И я всегда, хён, всегда просыпаюсь один. Я же... Неужели я так мало давал ему? Неужели я был настолько ужасен, что он решил найти кого-то другого? Неужели настолько уродлив и никчемен? Хён, я же жду его каждую секунду. Прошло так пять месяцев, в прошлом была наша годовщина, хён, представляешь? Три года вместе, но как будто без этих пяти месяцев. Знаешь, что он подарил мне на годовщину? Он порвал меня, хён. Забыл, пришел пьяный ночью и... Он извинялся на следующий день, пришел домой с цветами, когда-то моими любимыми, и я простил. И сейчас прощаю. Но это больно, хён. Хан рыдает. Все ближе жмется к старшему, чувствует его руки на своем теле и лишь рыдает ещё больше. Он так устал чувствовать лишь эту жгучую боль, так устал чувствовать себя грязным после ночи с Минхо, уже не его Минхо. Джисон не видит, как у старшего по щекам текут жгучие слезы, потому что самое ценное сберечь не смог, потому что его маленькое солнце уже почти потухло и сейчас в его руках лишь догорает. И в то же время в груди чистая ненависть горит, лишь силой воли наружу не срывается. Он клянется себе, что при встрече сдерживать себя не будет, что больше не позволит Джисону так страдать, и сейчас себя ударить хочет. Потому что отпустил, потому что решил не вмешиваться, годами чувства глубоко в сердце скрывая. Потому что когда заметил, решил, что дело не его, что они сами разобраться смогут, не догадавшись, что разбираться даже не в чем. — Хани, если когда-нибудь сможешь, прости меня, — шепчет, смотрит в никуда перед собой, и так бережно к себе прижимает, просто боясь отпустить. — За что, хён? — Хан напуган. Он боится, что и Чан его оставит, что он наскучил ему, что старший с ним только из жалости и сейчас просто уйдет от него. Но тогда Хан не выдержит. Он боится, что это окончательно сломит его, что даже его замечательный хён, что всегда рядом, хочет вычеркнуть его из своей жизни. — За то, что не сберёг. За то, что не вмешался раньше, что отпустил, не попытавшись. Что подумал, что ты будешь счастлив, что не послушал свое сердце. Прости, если сможешь. Я так виноват перед тобой, — Чан говорит совсем тихо, но Хан слышит его так отчётливо, и, казалось, такую глупость старший не говорил ещё никогда. И он слегка отстраняется от него, на мокрые ресницы смотрит, а после прямо в глаза, и искренне, самой душой говорит: — Чани-хён, о чем ты говоришь? Ты же такой замечательный, такой понимающий и невероятный. Ты же всегда помогаешь мне, всегда рядом, и даже когда я молчу, ты все равно приходишь. Хён, ты невероятный, тебя не за что прощать. А Чан вздыхает, чужое лицо так бережно в руки берет, и говорит увереннее: — Тогда, Хани, переезжай ко мне. Прямо сейчас. Забирай все необходимое, но то, что на дно тебя тянет, оставь, а лучше выброси. И я помогу. Я на машине, так что бери все, что сможешь, и если нужно будет, сразу за остальным вернёмся. Только прошу, умоляю тебя, поехали со мной. — Но хён, вдруг он придет... — Нет, Хани, хватит. Ты же сам все понимаешь. И Хан понимает, но отпускать так больно, он просто не может, он боится, что никому другому не нужен вовсе. А потом Джисон на Хёна своего смотрит. Видит мокрые ресницы, чуть покрасневший нос, а в глазах огонь и надежда горят. Руки все ещё так бережно держат, и ведь рядом он дольше, чем с Минхо был, и старший все ещё с ним, не бросает и помнит всегда. Все ещё, пообещав набрать, звонит сразу, как может, никогда не врёт, и дарит лишь тепло. Он смотрит со слезами, потому что понимает. Знает, что не нужен он Минхо, что тот пользуется, берет готовое, будучи уверен, что не откажут, ведь не смогут после когда-то родного "Сони". — А я не помешаю? Я же шумный, а тебе работать нужно, и комнаты у тебя две всего, одна же под студию. Правда, я и на полу поспать могу, постараюсь быть тише мыши, не буду беспокоить, — начинает тараторить, и будто сам себя уговаривает со старшим уйти, оборвав все. И Чан слышит нотки мольбы в голосе. — Я уже какое-то время на диване сплю, знаешь, там удобнее, или даже в студии за работой, ты же меня знаешь. Спать будешь в моей комнате, но если тебе будет некомфортно из-за меня, то я немного переделаю студию, ты не волнуйся, вариантов много ведь. Одному дома так одиноко, а ты такой милашка, да и соскучился я по тебе, поиграем в приставку, сходим в парк развеяться. Помнишь, как раньше ходили? Позовём Чанбина, Феликса, может, все вместе съездим куда-нибудь. А Хан кивает на каждое из слов. Потому что помнит, потому что тоже скучает по тому, что было когда-то. В отношениях Минхо ревновал ко всему, запрещал надолго уходить, с друзьями встречи ограничивал, присваивал все время младшего себе. И он надеется, что их друзья ещё хотят видеть Хана, простят его, потому и соглашается, не раздумывая. Хан срывается вглубь квартиры, достает свою дорожную сумку, думая о том, что нужно забрать, а что оставить, и понимает, что из вещей вот только эта сумка и выходит, да рюкзак с техникой. Он оставил предметы личной гигиены, всю посуду, не тронул домашнюю красивую одежду, и только игрушку бельчонка забрал с собой, потому что когда-то ее выиграл для него Чан-хён, и эти месяцы без нее младший спать не может просто. Хан не забирает ни одной общей фотографии, он давно перевернул их, а Минхо так и не заметил. Не взял украшения, что тот когда-то дарил, пока пристальный взгляд в спину дарил все больше сил. Потому что забрать все хотелось. Потому что Хан все ещё цепляется, все ещё поверить не может, что подобное могло с ним случиться. Когда Хан неспеша к старшему подходит, полную сумку в руках держа, пока за спиной рюкзак с техникой висит, старший сумку у него забирает, одной рукой приобняв, говорит негромко: "Молодец, Хани", — и за собой из квартиры ведёт, терпеливо ждёт, когда младший дверь закроет. Чан говорит тому ключи в почтовом ящике оставить, чтобы без соблазна вернуться, но младший долго колеблется, все никак не может руку заставить подняться. Вспоминает все те счастливые моменты, что Минхо дарил ему, и просто не может сделать тот шаг, что точку между ними поставит. — Ты помнишь лишь хорошее, а теперь вспомни о последних событиях. Вспомни, почему мы вообще стоим здесь, — будто мысли читая, говорит Чан. И Джисон вспоминает: проведенные в одиночестве дни в холодной постели; запах перегара, когда старший возвращается с полной отметин шеей и грудью; вечный игнор сообщений и звонков; ложь просто в глаза и фальшивое "люблю". Вспоминает и заставляет себя кинуть ключи в ящик, выбегая из дома. Старший открывает багажник, убирает туда вещи, пока Джисон устраивается на переднем сидении, проверяя каждую социальную сеть. И, как он и ожидал, ни в одной из них он не получит ответа от Минхо. Он думал, чтобы написать ему, что он уехал, что между ними все кончено, но потом понял, что между ними последние месяцы ничего и не было; что если он и напишет сейчас, Минхо вряд ли прочтет. А когда Чан в машину сел, Джисон смог заблокировать телефон и спрятать тот в карман, отвлекаясь на вопросы старшего по поводу их сегодняшнего ужина. Он искренне благодарен Чану за то, что тот всегда поддержать пытается, всегда рядом, когда так сильно нужен. Благодарен, что тот сейчас пытается его за разговорами отвлечь, интересуется его мнением, даже когда это и не нужно вовсе. Благодаря старшему Джисон чувствует, что, возможно, он сможет справиться. Хан много раз бывал дома у Чана, но, будучи в отношениях, это в разы сократилось, а в последнее время встречи и вовсе сошли на нет, но Джисон с некой радостью в груди замечает, что здесь практически ничего не изменилось, из-за чего он чувствует себя комфортнее. Он знает, где что лежит, чем он может пользоваться при необходимости, и даже когда-то заведённая у старшего зубная щётка осталась на том же месте, что грело душу: Чан никогда не собирался вычёркивать его из своей жизни.