Dominus 2.0

Хозяину нравилось смотреть как блестит в ведре живая переливчатая чешуя. Иногда он выпускал всех пойманных рыб, потому что нужды в них не было, а засыпая, они тускнели и переставали радовать глаз. В нем никогда не было того, что люди называют добротой или сочувствием. Абсолютно нелепо было бы его стыдить или требовать справедливости. Просто иногда жизнь выглядела лучше, чем смерть. Некоторые затеи Хозяина очень напоминали людские игры. Вот хотя бы затея с семьей. Многие из его названных братьев заводили себе любовниц и любовников, некоторые целые армии тел для удовлетворения похоти. Но никому из мертвых богов не приходило в голову завести себе родителей. А ведь это так просто и чувственно. Гораздо мощнее, чем любое плотское удовольствие, даже самое извращенное. Игра в сына была намного сложней и в то же время намного проще всех остальных. А потом Хозяин сам стал отцом: самая интересная и опасная затея из всех возможных. То, что убивало его соплеменников раньше, могло теперь задеть и его самого. Раньше он не сгорал от страстей и не погибал потом от смертельной скуки. Все у Хозяина было разумно, дозированно. Его существование напоминало слабый, нитевидный пульс умирающего. Остальные слишком увлекались человеческим и выгорали, так и не поняв, что бессмертие это не дар и не проклятье. Это то, что происходит бесконечно. И нельзя бесконечному даже в мыслях подражать тем, кто живет жалкие девяносто лет. Хозяин продолжался очень последовательно и ровно. В ложке лекарство, в чашке яд. А потом, разом как с ума сошел. Влюбился очень по-человечески. Отчаянно, намертво. Нежность начала стремительно рушить его невозмутимый, холодный, рептильный мир. А такая естественная для людей смерть превратила в кровавый фарш его сердце и едва не похоронила его самого. Когда умерла его жена Люся, Хозяин почувствовал, что конечен. Он наконец опытным путем осознал почему исчезали остальные. Ему надоело продолжаться. Не хотелось. Не стало сил. Но он удержался, как бухарский канатоходец, обвешанный с ног до головы глиняными кувшинами. Пошатнулся, переступил с ноги на ногу и пошел дальше по тонкой грани. Не потащил из небытия ее тень. Оставил ее живой только в памяти. Успокоил тоску и отчаяние. И продолжил быть. Один за всех. А все остальные исчезли много лет назад. Последний появился в Топях, когда далеко на юге шла война. Он был возбужден и много говорил о власти, о переделе мира, о том, как управление людьми похоже на игру пеши, которую изобрели до начала времен. Он назвал ее по-русски — «шахматы». — Ты проиграешь, — сказал Хозяин. — Наоборот, — пылко возразил бедняга, — я доберусь до твоих болот и построю здесь огромный завод. — И все равно проиграешь. Диалога не вышло. Последний проиграл и сгинул. Но завод потом построили. Идея с заводом Хозяину понравилась. В большом слаженном и сложном механизме была поэзия. Чарующая гармония и много жизни. Когда жизни стало слишком много Хозяин создал предел. Люди агрессивно и быстро захватывали пространство, а предел останавливал эту заразу и сохранял его мир привычно-упорядоченным... Ему понравился этот больной ублюдок. Убийца. Он был красивый и ломкий. Болезненная, ненормальная диковинка. Мощный интеллект, полностью аннулированный болезнью. Как дорогая, но никчемная и давно расколотая китайская ваза. Мальчик много курил, матерился и слишком часто снимал штаны, так что в результате они вовсе потерялись. Хозяин решил забрать его себе в первую же минуту. Когда мальчик сунул ему розовую купюру и начал дерзить, как будто это право покупается, Хозяин уже точно знал, что этот зверек будет его. Он пока не знал зачем. Но кто знает ответ на этот вопрос, покупая вазу эпохи мин с трещиной по всей поверхности? Просто красиво. Просто нравится владеть. А потом эта ломанная кукла убила его. Отверткой. — Я не грелка, — как только отступила боль, он немедленно начал показывать характер, — можешь грохнуть меня или что ты там еще придумал, но я тебе не грелка! И это почему-то тоже нравилось Хозяину. — А что ты? Тряпка? Ершик для унитаза? — Да пошел ты! И сам испугался своей храбрости. Сел на пол, обхватил голову руками и так сидел, пока Хозяин не подошел, не поднял его с пола и не встряхнул как следует. — Ты брезгуешь мной что ли? — спросил мальчик мрачно и с нажимом. Глаза у него были орехово-карие, злые и тревожные. Красивые глаза. — Забавно, что тебя это беспокоит. — Да мне плевать, но.. — Тебя все хотят, верно? — Всегда так было. — Ну я тебя расстрою, Титов. Все с тобой спали потому что ты богатый. И тело неплохое. Гнилые твои внутренности никому не нужны. А мне не нужны ни твои деньги, ни твоя тухлая требуха. Но вот как грелка — ты вполне. Ночью он покорно лег рядом и больше не возмущался своим назначением. А потом как-то незаметно, как-то сам по себе, тихонько стал человеком. Хозяина забавляли его затаенная обида, упрямство, самонадеянность и жажда внимания любой ценой. Первое время мальчик был окоченевший, как покойник. Нет, приятное тепло его тела действительно немного согревало, но внутри он окаменел и почти совсем не дышал. Но продолжал дерзить и забывать свое место. Как будто ему необходимо было получить наказание. Без этого он не мог. Но Хозяина чужие желания не интересовали, а своих он старался избегать. А потом вдруг мальчик оттаял. Просто сидели на берегу вечером. Хозяин чинил треснувшее удилище старого японского спиннинга фирмы шимано и рассказывал про смерть Хоруса. — ... потом сменился правитель, восстали крестяне и развалили к чертовой матери этот его храм. Там на каждой колонне было накарябано слово вечность. И что думаешь? Никакой вечности. Все, что делают люди — временно. Растащили по камешку на свои бытовые нужды все это вечное величие. И больше никто о нем не слышал. Потом англичане что-то раскопали спустя четыре тысячелетия. Или около того. Я, знаешь, не вдавался в подробности. Но ему-то уже было не важно. Он просто истерся. Сам себя съел заживо. Люди его предали и это оказалось для него критичным. — ... и ты остался один? — Именно. Абсолютное одиночество. Я до сих пор не могу привыкнуть. Хотя мне плевать на всех остальных. Неприятные были существа, просто поверь на слово. — Абсолютное одиночество. Он эхом повторил это словосочетание и уставился на поплавок пустыми, черными глазами. Хозяин заметил, как сквозь красивое, молодое лицо проступил измученный болезнью и бессильной яростью старик. — Ты понятия не имеешь что это такое, Денис. Не сочиняй, — проворчал он, — пойдем домой, комары тут — звери. Мальчик вздохнул, закутался покрепче в свою дурацкую шубу и вдруг ткнулся лбом Хозяину в плечо. — Ага.. Пойдем... Тухло как-то всё, но дома — норм. И пошли. Дома Хозяин включил обогреватель и сел смотреть новости. Мальчик сел рядом, поворчал про тупизну всего сущего и тоже стал смотреть, хоть и не без дурацких комментариев. День цеплялся за ночь, стежок за стежком, само собой продолжалось бессмертие.