Тебе нужна помощь.

После выхода из кофейни между ними повисло молчание. Вроде и комфортное, но Феликсу в такие моменты всегда хочется что-то сказать: вдруг другому человеку неловко? Конечно, это именно Феликсу неловко. Именно он боится, что его посчитают неинтересным, что кому-то с ним будет некомфортно или неудобно. – Хëнджин, а в какой парк мы идëм? Я вообще не слышал, что рядом с универом можно на уточек посмотреть. – Ещё пара домов, и мы придём. Мне про него Крис рассказал. (Насколько они близки?) Всё уверял, что нужно обязательно сходить сюда именно с кем-то. Место, видишь ли, располагающее. Ну, я подумал… Что хотел бы провести время с тобой, тем более, из-за меня мы в последнее время почти не общались. Это… Мило? И это смущает. – Не «из-за тебя», а потому, что тебе нужно было тщательно подготовиться к конференции! Я же всë понимаю. Сам вот почти курсовую дописал. Бан, то есть Крис, сказал, что осталось только заключение, – Феликс остановился. – Офигеть. К этому моменту они вошли в парк, и он оказался невероятно красивым. Здесь посажено столько деревьев, что место больше походит на лес. Это самый настоящий маленький кусочек леса в центре городской жизни. Кажется, что здесь даже дышится свободнее и легче, чем вон там, за выходом из парка. По многочисленным дорожкам бродят парочки, бодро шагают бабушки и дедушки с палками для ходьбы, а ещё всюду снуют утки. Утки! – Хорошо здесь, да? Идём к пруду? Небольшой прудик в центре парка отражает в себе вечернее небо с пушистыми облаками. Совсем скоро они окрасятся в закатные цвета и станут похожими на сахарную вату. Маленький Феликс мечтал однажды дотянуться до облачка, оторвать себе хотя бы маленький кусочек и посмаковать небесную сладость на языке. В центре пруда находится островок, по всей видимости, – главное место сбора у всех уток: они слетаются сюда со всех сторон. – Как красиво, – Хëнджин удовлетворенно выдыхает. – Ой, смотри, идёт к нам. – Это самка? Или самец…? Да, Феликс, к своему стыду, совсем не разбирается в утках. И ещё много в чём, если уж совсем честно. И это вроде как нормально. – Это самка. Селезни, более… а, вон один. Видишь? Они, в сравнении с самками, более крупные, да и вообще голова у них зелёная с синим отливом. Это самое явное отличие, я так и запомнил в детстве. Этих уток, кстати, называют кряквами. Как бы в подтверждение утка рядом с ними крякнула. Парни рассмеялись. – Я обязательно запомню! Они такие… – несколько птиц прилетело к пруду и опустилось на воду, плавно разрезая под собой водную гладь. – Как мило-о! Как они так летают и плавают, боже! Ты посмотри на их хвостики! – Феликс чуть ли не пищит. У него сердце бьётся быстро-быстро. Он испытывает радость просто от того, что смотрит на уточек и находится на свежем вечернем воздухе. Добавить к этому Хёнджина в качестве компании, и вот нейроны головного мозга Феликса начинают активно вырабатывать эндорфин. Почти детский восторг. Как давно такого не случалось... – Я почему-то так и думал, что тебе здесь понравится. Теперь ты знаешь об этом месте и сможешь приходить сюда когда угодно и без меня. Но меня тоже можешь звать, если что. – С тобой приятнее! – сказал быстрее, чем подумал. Феликс, ну, какой дурак, а. Ладно, это хотя бы честно. Хёнджин тихонько хихикнул. – Сядем, или ещё хочешь тут побыть? – Давай сядем. Они садятся на лавочку на небольшом расстоянии друг от друга, и оба откидываются назад, на спинку, чуть ли не синхронно выдыхая. Очень хорошо. – Ликс, а вы теперь близко общаетесь с Минхо? – Хёнджин поворачивает к Феликсу голову, отпивая свой раф. – Неа, я его вживую видел только тогда, с тобой. Но Джисон честно пытался затащить меня к Минхо на посиделки втроём. Но это, сам понимаешь… – Да уж, неловко, – отводит взгляд, что-то недолго обдумывает. – Да, кстати, про неловко…. Хочу ещё раз извиниться за сцену после универа. – Хëнджин, а я могу у тебя спросить кое-что? – Давай возьмём за правило: если вопрос некомфортный – так и говорим и не отвечаем, но спрашивать друг у друга можем что угодно? Как тебе идея? Это вот так делают эти ваши «осознанные» люди? Кто-то правда готов сразу говорить, если что-то неприятно? В смысле, прямо без криков или полного игнорирования? – Было бы идеально. – Отлично. Что за вопрос? Феликс ещё сомневается: стоит ли ему копаться в голове у Хёнджина? – Твоя усталость ведь не единственная причина, э-э, срыва? Просто даже во время зимней сессии тебя таким не видел… Несколько мгновений Хёнджин никак не реагирует, просто смотрит перед собой. Всё-таки не нужно было? Феликс неловко-нервно глотает кофе. Его осталось совсем мало, и он почти остыл. Но вот Хёнджин прочищает горло и поднимает глаза на верхушку дерева чуть справа от них. – Я правда сильно устал. По ощущениям из меня всю душу высосал этот проект на пару с учëбой. А тут ещё Сынмин в последнюю неделю стал шутить в разы больше. И шутки стали чернее, знаешь, ядовитее. В смысле, я люблю его отчасти именно за острый язык, но… Шутка про похороны… – остановился и громко сглотнул. Глубокий вдох через нос, задержка дыхания, долгий выдох ртом – пытается успокоиться. – Эта шутка триггернула меня. Об этом никто в универе не знает, но в 9 классе у меня умерла бабушка. Резко и неожиданно – как это всегда бывает. Я был очень сильно к ней привязан: бабушка проводила со мной в детстве больше времени, чем родители вместе взятые. Я любил её так… Я и сейчас её люблю. С ней умерла огромная и важная часть моей жизни. До сих пор в кошмарах снится её тело в гробу. Это единственное, что я запомнил с похорон. Не могу поверить… – шмыгает носом. – И в школе не мог поверить и в отместку всему миру постоянно затевал драки. Вымещал боль как мог. Моральную пытался перебить физической. Сейчас я редко вспоминаю о ней, и всегда… Ну, со светлыми чувствами, как говорится. А сегодня всë накопилось, и шутка, хоть и вполне безобидная, была про тебя, и я среагировал так, как среагировал. Нужно будет объясниться. Причëм и с Сынмином, и с Йеджи. У Сынмина точно что-то случилось, и именно поэтому он себя так ядовито вёл. Зря я вспылил, должен же был понять, – громко выдохнул и опустил голову. Феликс никогда не знал, что нужно отвечать в таких ситуациях. Он очень ценит этот момент. Ценит сам факт того, что Хëнджин поделился таким. А что говорить-то, ну… – Спасибо за то, что поделился. Соболезную. Хочется его поддержать как-то. Хотя бы прикосновением. А можно? Они мало тактильничают, но… Да плевать, пусть Хëнджин откинет его руку в случае чего. Феликс осторожно кладëт ладонь на спину Хëнджину и начинает поглаживать. У тренча очень приятная ткань. Хëнджин молчит, не отталкивает. Они сидят так довольно долго: Феликсу кажется, что не меньше пяти минут. – Ликс. – Да? – Я давно хотел у тебя спросить, но всë думал, будет ли это уместно, потому что я не понимаю, можно ли о таком спрашивать, не затриггерив, и не знаю, имею ли я право лезть в– – Хëнджин, спрашивай. – Порезы. Шрамы от них. Я бы хотел знать причину их появления. Если ты захочешь мне рассказать. Феликс отдëргивает руку от Хёнджина, как от раскалённой сковородки. Неосознанно торопится натянуть рукав пальто как можно ниже. Как он…? Когда он заметил? Феликс старается всегда скрывать руки за длинными рукавами, потому что не хочет лишних расспросов. Но почему от Хёнджина ничего не хочется утаивать? Он сам уже рассказал Феликсу о такой болезненной части своей жизни. Возникает желание ответить доверием на доверие. Феликс сейчас правда расскажет кому-то (Хëнджину!) о своëм прошлом? Была не была. Честно, невыносимо держать это всë в себе и лишь иногда тихо плакаться в душе, яростно потирая шрамы. Если Хëнджина это оттолкнëт – что ж, пусть так. Так даже лучше. Не нужно строить иллюзий и вздыхать по человеку, который не может принять тебя с твоей же историей. – Это… Это началось в школе… Сначала Феликс пытался резать свои руки для того, чтобы привлечь внимание сейчас уже бывшего парня. Феликс отчаянно нуждался в заботе, которой ему оказывали явно недостаточно, поэтому был готов выслушать хоть сотню упреков за новые и новые раны. Главное – его видят и пытаются говорить (больше, конечно, кричать и ругать). Ну, может, он и не хотел бы, чтобы на него обращали внимание именно таким образом, если бы бывший, например, пресекал открытый флирт от знакомых в свою сторону. Или сам не флиртовал бы с ними в ответ. Или не… Ну, об этом не сейчас. Замечал самоповреждение не только парень, но и одноклассники Феликса. Многие из них были его друзьями. Так себе друзья, конечно. Он это понял только постфактум. Они открыто высмеяли Феликса, заметив порезы на руках. Так Феликс начал закрываться в себе, думая, что все будут смеяться над ним. Над ним и его слабостями. Над ним и его проблемами. От Джисона закрыться не получилось: он не позволил. Он был единственным, кто не высмеял, а протянул руку помощи. Попытался её протянуть – он всё-таки тоже был подростком. Феликс никогда этого не забудет. Худшим на тот момент показалось то, что порезы начала замечать мама. С ней объясняться хотелось меньше всего: она бы точно разочаровалась в сыне. Поэтому виноватым в появлении «царапин» официально стал Люци – любимый чëрный кот. Как же жаль, что реакция бывшего с каждым разом слабела и перерастала в безразличие с явным привкусом непонимания и презрения. Он начал всё больше отдаляться, и никакие порезы уже не оставляли его рядом. Из плюсов: манипулировал Феликсом он теперь тоже меньше. Мама стала грозить тем, что отдаст Люцика кому-нибудь, раз он такой агрессивный. Она бы так не сделала, это он сейчас понимает, но тогда расставаться с почти единственным другом не хотелось. Нужно было что-то придумать. Со временем Феликс понял, что ему, вообще-то, действительно нравится себя резать. Нравится эта боль вкупе с пощипыванием и ощущением разрывания кожи под лезвием. Всё вместе это приносит несравнимое ни с чем удовольствие и успокоение. Новые порезы, в попытке Феликса скрыть их от окружающих, переместились с рук на бедра. Здесь, как оказалось, ещё больше пространства для действий, ещё глубже можно резать, и от этого ещё приятнее весь процесс. Идеально. Однако Феликс не учел того, что люди вокруг, мама, если быть точнее, не то чтобы совсем не обращают на него внимания и вполне себе способны заметить порезы и на ногах, если он, к примеру, случайно пройдется по дому без домашних штанов. Однажды мама, видимо, не выдержала. Встала в дверном проëме ванной, уставившись прямо на голые ноги Феликса, пока он стоял с зубной щёткой во рту. Он никак не мог подумать, что мама зайдëт так поздно, да ещë и когда он умывается в одном белье. Нарушение личных границ по всем фронтам. – Ликси, пожалуйста, только не говори, что ты делаешь себе больно… Феликс и не сказал. Испугался. А мама сделала вид, что ответ Феликса её вполне устроил. Однако пришлось прекратить резаться. А потом начался неосознанный поиск замены такому прекрасному снятию стресса… – Вот… В общем-то, дурачком я был. Да и сейчас не лучше. – Феликс, боже мой, не говори так. Это ведь твоë прошлое, пусть и травматичное. Не вини младшую версию себя. Тебе ведь наверняка казалось, что другого выхода нет? Тебе была нужна помощь компетентного взрослого. – Ага. Феликсу стало легче. Легче, потому что он наконец-то выговорился. Это не всё, что касается тех отношений, но ведь и вопрос был только про шрамы. – Можно... Можно тебя обнять? – Хëнджин смотрит с какой-то… Нежностью? Феликс в ответ кивает, и Хëнджин придвигается для объятий. Из-за разницы в росте ему приходится немного согнуться. Щека удобно ложится на плечо Хвана, а руки смыкаются на его спине. Хёнджин водит руками по пальто, поглаживает, легонько сжимает пальцы, будто под ними короткая шёрстка кота или собаки. – Спасибо за доверие, Ликси. Я правда ценю это, – говорит куда-то в макушку Феликсу. – А ещё у тебя очень мягкое пальто. У Феликса мурашки по телу от прикосновений, а на спине даже через одежду чувствуется тепло хëнджиновых рук. – М-м, у твоего тренча тоже очень приятная ткань. Кстати! – прекращает объятия и немного отодвигается – всё-таки неловко продолжать сидеть нога к ноге. – Они у вас с Йеджи одинаковые, потому что…? – Мы вместе ходили по магазинам, и я увидел в «женском» отделе его, – Хёнджин в воздухе показал кавычки при назывании отдела. – А у нас с Йеджи вкусы похожи, а ещё размер один. Хорошо, что «эмки» было две. – О, ты тоже в женском покупаешь одежду? Она там правда такая клёвая… Но я за то, чтобы было как можно больше унисекс магазинов. – Да-да! Ещё бы, знаешь, все наконец-то поняли, что у одежды нет пола, и мы спокойно ходили по улице хоть в платьях. – Я… Хотел бы надеть юбку однажды. Такую теннисную, может, кожаную, – Феликс вздыхает. – Что ж, когда-нибудь. – Правда? – Хёнджин оглядел Феликса с ног до головы, как бы примеряясь. – Тебе подойдёт, я бы посмотрел. Обведите сегодняшний день в календарике, как официальный день краснеющего Феликса. Это что вообще такое? Хотелось бы верить, что это какой-то намёк или… Не может быть такого. Просто Хёнджину правда хочется посмотреть, как на другом парне будет смотреться юбка. Никакого подтекста. Всё нормально. Они ещё немного посидели в парке, встретили ягодный закат. Говорили больше о какой-то неважной ерунде. Сегодня было сказано достаточно серьёзных вещей. Решили расходиться по домам только, когда Феликс начал уже дрожать от холода, притом что Хёнджину всё ещё было тепло. Что и требовалось доказать: Феликс – мерзлячка номер один.