my breath

      Замок. Прекрасный, отделанный белым кирпичом, мрамором, кварцем. Просто замечательный замок. Черепица из редкого, но, на удивление, натурального уральского камня малахита. Высокие, уходящие в небо шпили, с фамильными остроконечными флагами разных цветов. Резные окна с витражом, оранжево-фиолетовыми, красно-зелеными и синими стекляшками. Жёлтый в этом роду издавна считался цветом разврата, поэтому никогда не использовался в окнах комнат, по которым наложницы обычно в первый раз проходили в гаремные комнаты. Белого цвета многочисленные махровые ковры в детских спальнях, в которых утопали ноги Максимиллиана, до смерти надоели мальчику. Ему хотелось жить полной жизнью, пропадать на прогулках с друзьями, которых у парня, естественно, не было, а не пропадать часами в библиотеке, изучая историю окружающих его стран. Что в мире есть такая прекрасная страна как Россия, парень тогда ещё не знал. Он приедет в неё позже, едва говоря по-русски, и, в девяносто пяти процентах случаев, мешая язык с немецким и английским. Парень набрел на длинную, просторную холодную комнату, с высоким потолком и огромными окнами, и резными, изящными решетками на них. Максимиллиан поднял голову вверх, там, на тяжелой дубовой двери красовалась изящная, старая вывеска: «Bibliothek der Adelsfamilie Raushmittel». По легенде, рассказанной когда-то отцом мальчику, её отделали ещё в те самые давние времена, когда никто не знал, что такое Deutschland, Германия, в то время, когда её попросту не существовало, но он в это как-то слабо верил. Это была библиотека. Библиотека благородного семейства Раущмиттель. Брр. Парень прошёл в комнату и провалился в мягкое светло-серое кресло, осмотрев помещение. Библиотека была вся заставлена огромными шкафами, верхушки которых уходили в туманный от многолетней пыли потолок и книги на которых никогда не были, не то что бы прочитаны, но и учтены в ВНК, Велико–Немецко–Книжном, Реестре. Тут внимание мальчика привлекла одна, неизвестная ему, книга. Он еле вылез из кресла, благо подлокотники были деревянными, и направился вдоль высоких деревянных книжных шкафов, вытащил с полки книгу и задумчиво её оглядел. Она была синей, практически не выцветшей от времени, с красивым узором, вышитым золотой канителью, складывающимся в причудливые, узорные, неизвестные парню буквы. Максимиллиан вытер ее рукавом, и, увидев, что она все ещё в пыли, протёр её ладонью, а позже сдул пыль. Мальчику было до смерти интересно, что это за книга. Он провалился обратно в кресло и, открыв издание на первой странице, углубился в его изучение. На ней значилась дата выпуска книги, коим был две тысячи двенадцатый год. Ей было даже меньше года. Осознание этого факта, будто снег на голову, свалилось на бедного немца. Максимиллиан судорожно сглотнул и перевёл немигающий взгляд на неё. Откуда в библиотеке веками закрытого замка, династии пользующейся, мягко скажем, дурной славой, возникла новая, свежая книга? Ведь все наложницы попадали сюда голыми, обделенными и измученными, лишёнными чуть ли не всего своего имущества… Максимиллиан закрыл книгу и попытался утихомирить свое любопытство. «Хватит…» настойчиво твердил ему внутренний голос. Парень распахнул глаза и открыл книгу на первой попавшейся странице…       «Случилось однажды мимо их дома проходить нечестивому воеводе. В это самое время, Марфа, открыв двери дома своего, вместе с сестрою своею, воскликнула, обращаясь к воеводе: — Мы — христианки!..»       Английские слова, выведенные красивым узорным готическим шрифтом, упорно не хотели доходить до мозга, навеки застревая где-то между душой и сердцем.       «Воевода, вместе со своими слугами, услышав эти слова, не обратил на них внимания и прошел мимо. Тогда сестры вслед воеводе опять возопили: — Мы — христиане!       На это воевода сказал им: — Я прощаю вам ради юности вашей: мне было бы неприятно умертвить вас.       На это святая Марфа воскликнула: — О, воевода, мученическая смерть не есть смерть, но жизнь!..»       Чем больше парень читал эту книгу, тем больше вопросов у него появлялось. Смерть не есть смерть, но жизнь? Да что за бред?! И что за религия?.. Парень с удовольствием бы захлопнул книгу и вышел из библиотеки, если ему бы не было так интересно.       «Услышав это, воевода сильно разгневался и велел взять святую деву.       Тогда вышла из дому и Мария и сказала воеводе: — Что сказала сестра моя, то же скажу и я.       Потом вышел из дому и малый отрок, брат мучениц, по имени Ликарион, и воскликнул: — Что сказали Марфа и Мария, то же говорю и я, ибо я христианин.       И повелел воевода повесить их всех трех на крестах…»       Максимиллиан медленно перевел взгляд в окно. Там, за решёткой, в тумане, под замком, красовался огромный водосточный ров. Грязь в нем затрудняли вероятность побега. Парень вздохнул и перевёл взгляд в книгу.       «После этого Марфа и Мария прободены были на крестах, а Ликарион усечен воином мечом.»       Мальчику казалось, что людей убили просто так. Они не заслуживали этой смерти. Ему думалось, что если бы они одумались и не кричали, то остались бы в живых. — Herr Kinderpfleger*, — раздался в библиотеке голос старой карги надзирательницы Софьи Бёрк, которой было всего, страшно подумать, сорок девять лет, попавшей в гарем и ставшей служанкой, а затем и наложницей в восемь, — Вы здесь? Herr…       Максимиллиан медленно вылез из кресла, на цыпочках поднялся и поставил неизвестную ему книгу на место. Далее, сев обратно и приняв как можно более небрежный вид, ответил, громко. — Frau Burke, — парню даже не пришлось кричать, чтобы его голос раздался мощной акустикой по стенам библиотеки, — Я здесь...       Старушка заметила его и поцокала каблучками в его сторону, постепенно переходя с немецкого на английский. — Herr Kinderpfleger, Аврорра находится вне замка. Вся прислуга ищет ее! Помогите, herr Kinderpfleger, bitte… — она склонила голову и присела в книксене, не смев боле смотреть на Максимиллиана, — никто не может её найти… — Я найду Аврору, уважаемая Фрау, — хмыкнул он и встал с кресла, удивившись, что сделал это легко и просто. — Я найду её.       Максимиллиан кивнул и пошёл прочь из библиотеки. Фрау присела на кресло и приложила руку к губам, прошептав на родном русском: — О, Господи, что же это творится?

***

      Как он и предполагал, Аврора нашлась в Весеннем Саду замка. Да не одна, а в компании бастарда, славящегося своим крутым, для такогг низкого по сословию человека, нравом... Они были в Саду вдвоем. О, да, здесь вне всякого сомнения, было прекрасно! Облепиховые, лимонные, банановые, гранатовые, манговые, и многие другие тропические плодовые деревья, выращиваемые в Саду на продажу. Кокосовые пальмы, бамбуковые клумбы, росточки маленьких баобабов дополняли эту живописную композицию (говорят, чтобы они не росли пуще нужного, волхв, под наблюдением придворной госпожи обкуривал их волшебными травами: табаком, тимьяном, лакрицей, порошком еще каких-то неизвестных парню трав, смешанным с золой и облитым волшебными серо-буро-малиновыми зельями. Никто не верил в то, что эта необыкновенная средневековая традиция работает, постоянно списывая это на климат, но неизвестно почему, бамбук не разрастался дальше, а баобабы не дорастали и до метра). Вечерами, сквозь стеклянные стены оранжереи, носившей громкое название «Сад», можно было любоваться закатом, снежными шапками и, наслаждаясь вечерней зарей, думать о том, как было бы хорошо выйти и прогуляться у подножия гор Женейори*, но, к сожалению, в этой жизни тебе этого не грозит, а в следующей ты не захочешь… Авроре было тринадцать, в то время как Адольф был чуть ли не вдвое старше её. Девушка была воистину красива: её белоснежные локоны кучерявых волос струились по плечам, ниспадая ей до бёдер. Большие голубые глаза смотрели в пол, чуть ли не плача от страха, дыхание сбилось, а на щеках и шее занял почётное место надоедливый румянец. Она упорно пыталась сделать так, чтобы он не смотрел на неё с таким осуждением. Адольф рядом, напротив, смотрел на Киндерфлигера, будто ничего не боялся. Даже смерти. Пыток. Здесь и сейчас. С вызовом в глазах, сжатыми кулаками, костяшки на которых побелели от силы, с до крови закушенными губами. — Фрау обеспокоена, она ищет вас... — начал Максимиллиан, предпочитая решать вопросы мирным путем, — Вас ищет вся чертова прислуга в замке. Где вы были? Рорри подалась вперед, но Адольф грубо её оттолкнул и ответил старосте: — Какое дело до нас тебе, щенку безродному?! — вкрадчиво начал он, сверкая гневом в глазах, — Мы были там, где должны были быть. — тихий, устрашающий голос старшего, чистокровного немца Адольфа из рода Рейхенбах*. Его мать отдали в гарем из-за нехватки денег в семье, и ее, в принципе, там все устраивало. — Передай Фрау, что мы не нуждаемся в ее опеке. Мы не младенцы… — Максимиллиан долго смотрел на парня, медленно кивнул и вышел из оранжереи, — täuschen.* — Прошептал Адольф.

***

      Максимиллиан вернулся из оранжереи ближе к ночи. Близился ноябрь, и близ Берхтесгадена уже проносились первые, в этом году, вьюги. Парень замерз и хлюпал носом. Ему хотелось в библиотеку. Узнать, чем закончилась история про двух асийских мучениц, но по дороге встретилась группа незнакомых ему девушек. Это были наложницы. Голые животы и спины, полупрозрачные юбки с максимальным разрезом и лифы, вышитые канителью, изумрудом и другими драгоценными камнями. Он знал только нескольких из них, что по сравнению тридцати-пятидесяти девушками выглядело не слишком-то внушительно. Первая, гордо выступающая по белому мрамору была англичанкой, это он точно знал. Её звали то ли Селена, то ли София, то ли вообще Салия… девушку за её плечом звали Амелия, она была очень тихой и боялась поднять глаза. Наложницей по её левую руку была Мадина, и по слухам она была из великой страны, площадь которой значительно привышала площадь дворца. Максимиллиан не верил, что вообще есть такие страны, хотя и догадывался о примерном размере замка, он насмехался над тем, кто принимал слухи за чистую монету. парень свернул в темный коридор, пользующийся дурной славой, абсолютно ни о чем не думая. Тут-то он и нашел старый, почти обвалившийся балкон и человека, курящего на нем. На вид ему было семнадцать лет, но сжатая между пальцами сигарета (что особенно поразило парня!) и сморщенное до ужаса лицо, боль, плескающаяся в черных, будто наступившая ночная темень, глазах, добавляли ему возраста. На затянутом противными тучами темном небе взошла луна, и ее свет изящно лег на одинокого незнакомца. Возможно, если бы его увидали вы, то дали бы все двадцать пять, но киндерфлигер не думал, что ему даже больше пятнадцати. Вне сомнения, он был высок, широкоплеч, с ярко выраженной грудной клеткой и кадыком, но Максимиллиан не дал бы ему даже и пятнадцати. Возможно, что-то помутилось в его мозгах. Если это только не… парень обернулся, и, на удивление мальчика, расплылся в улыбке. Кажется, он начал узнавать его. — Макс! — незнакомец улыбнулся во все свои двадцать восемь, затушил сигарету и почему-то заговорил на английском, — Макс, да это ты! — Киндерфлигер узнал его. Это был тот, кто постоянно мешал и путался под ногами, тот, кто доносил султану на него. Тот, из-за кого ним обращались, как с бастардом, как с чертовой грязью из-под ногтей, позволяя себе любые вольности в его адрес. Это был Кристофер — первый выживший сын его отца. — А, это ты. — Как можно небрежнее начал Максимиллиан, надеясь, что Раущмиттель обидится и уйдет. — Я уж подумал, ты в кои-то веки сдох. Очень уж хочется посмотреть на твое уже порядком заебавшее лицо на гранитной могильной плите, — доверенно, будто близкому родственнику, сказал он, совсем уж собираясь уходить. — Прекрасно. Я-то думал, что бастардов достаточно хорошо кормят, чтобы так унижаться, — он саркастично вскинул левую бровь, явно намекая на традицию поминовения усопших, прислуживание парня на вечных пирах биологического отца и отсутствие хотя бы крошки во рту уже неделю. Весь его рацион составляли бананы, травы и вода, что очень-то напоминало рацион низших слоёв их общества. Глаза Максимиллиана затуманились от злости и оскорбления, и его понесло, не осознавая ничего. — Прекрасно? Конечно, блядь! Мы-то сидим в своих покоях на попе ровно, нас ничего не касается! — парень разошелся, даже не понимая, что говорит. Сказать по правде, его слова поимели эффект и Кристофер пялился на него с таким удивлением, будто тому, в силу статуса, физически не должно было быть дано умение говорить. — Народ гибнет, а мы, блядь, сидим и нихуя не делаем! Ты мог сказать ему, чтобы он не вешал ее. Но что ты сделал? Ты пялился на ее труп с такой радостью, будто она тебе мешала! В каком, блядь, месте?! Где, сука? Ты мог бы ему сказать, она бы осталась жива и все было бы прекрасно! — Прекрасно? — усмехнулся Кристофер, — твоя мать, — поморщился он, — наложница. Она заслуживает смерти из-за ее грязного происхождения! — Происхождения? Напомни мне, что с ним не так! Напомни, блядь, Кристофер! Напомни, из-за чего ее тело отдали на расклевание вечно голодным горным птицам? Напомни мне! — Напомнить? — Кристофер принял как можно более расслабленную позу и ответил сводному брату, — Напомню. Она наложница. — Максимиллиан усмехнулся, и, отметив, как повторяется Раущмиттель, продолжил с ненавистью смотреть ему в глаза, — Наложницы — не люди, и их обязанности — это удовлетворять султана, рожать детей и не перечить. А твоя мать, еврейка, кстати, русская, по происхождению, — Киндерфлигер вздрогнул от произнесенного слова, его собеседник заметил это и расплылся в улыбке, — она против этого правила пошла, — по слогам, будто маленькому ребенку, начал объяснять Кристофер, — веков, между прочим, так семь назад заведенного. Ей, видите ли, надо было «любовь» подать, а иначе — противно, неправильно, наказуемо… Потом она начала что-то про Творца говорить. — Парень покрутил пальцем у виска и продолжил. — Будто он накажет султана, снизойдет кара небесная и все в этом роде… Вот он и осерчал, приказав повесить бесполезную теперь уже наложницу. А то, что она матерью твоей оказалась, так это случайность! — Кристофер закончил свою оскорбительную тираду и воззрился на Максимиллиана, на черные глаза которого наворачивались слезы, но он загонял желание в кои-то веки спокойно поплакать подальше в себя, чтобы по-детски не разреветься перед своим заклятым врагом. — Наложницы — не люди? — вскинул левую бровь парень, — Вау, Кристофер, я аплодирую вам стоя, — он сымитировал хлопки в ладоши и продолжил. — Что за напускная жестокость, höchste*? Ты не видел дворца изнутри. Возможно, побывав на моем месте, ты бы узнал, что есть такие наложницы, которые заслуживают статуса «человека». И более того, ты бы проникся, и не захотел бы становиться таким, какой ты сейчас. — Максимиллиан нахмурился и, развернувшись на сто восемьдесят, продолжил. — Auf Wiedersehen*, — еще тише сказав, — и, к твоему сведению, я признанный. Киндерфлигер покинул балкончик, так и не увидев, что услышавший его законный сын, наследник его отца, запустив руку в волосы и параллельно вспоминая, куда задевал сигарету, сожалел о многом сказанном. Тем временем парень, выйдя из запретного коридора, направился в свои покои, думая о нескольких вещах. Во-первых, откуда у Кристофера обычные сигареты, если все жители дворца если и курили, то только табак, траву, траву в трубке, а это было нововведением и вызывало у Максимиллиана неподдельный интерес. Во-вторых, что случилось у него; почему вечно надменный и презрительно к другим относившийся человек сейчас курит в грусти и одиночестве? Этот вопрос вызывал интерес не меньше, чем предыдущий. В-третьих, почему Кристофер сказал, что его мать — русская еврейка, ведь стран кроме Германии, Англии, Франции, Испании с Португалией и Греции существовать не должно, не так ли? Если он об этом не знает, это же значит, что их нет, не правда ли?.. Парень лег спать с твердым убеждением, что завтра он пойдет к Фрау и разузнает все об этих русивреях…