Пропущенная нота

      — Что?! Какая ещё операция?! — Эдуард Романович, услышав всю историю от начала до конца, едва не задыхался от возмущения. — Почему ты раньше не сказала?       — Папа, успокойся.       Видя аналогичную своей реакцию отца, Марина едва не рассмеялась, хотя было совсем не до шуток.       Профессор рвал и метал:       — Ты хоть понимаешь, в какое положение нас всех ставишь?! Нам ехать меньше чем через два месяца, а ты молчишь о таких важных вещах. Это не то что безответственность, это — преступная халатность!       — Я так и знала, что не стоило тебе ничего рассказывать. Смотри, как ты кричишь.       — А что, мне по головке тебя гладить?! Пожалеть несчастную девочку?       — С вас не убудет, Эдуард Романович. — Ирина Николаевна сидела на диване позади Марины и внимательно слушала их разговор.       Безустанная защитница и покровительница своих студентов, она всегда по-особенному относилась к Марине. Пользуясь тем, что находилась выше Эдуарда Романовича на иерархической лестнице, ректор всегда умело сдерживала профессорские приступы гнева.       Марина обожала эту женщину за её спартанское спокойствие в любых, даже самых экстремальных ситуациях, кои в творческой среде возникали с завидной регулярностью. Ректор внешне чем-то напоминала популярную артистку Наталью Крачковскую. Наверное, добрым выражением лица, но по долгу службы она, разумеется, была гораздо более серьёзной.       — Ирина Николаевна, я не хочу никакой операции. Они меня там покалечат. — Марина со вздохом опустила голову на руки. — Неужели нет никакого другого способа всё исправить?..       — Раньше надо было думать! — рявкнул отец.       Он снял очки и отбросил их на стол, нервно зашагал из стороны в сторону.       Тяжёлые воспоминания нахлынули на профессора непрошеной волной, отчего он злился ещё больше.       Вот он — немногим старше своей дочери сейчас, видный, статный пианист, непревзойдённый исполнитель сочинений Чайковского, Прокофьева и Рахманинова, камерный музыкант, который высокомерно считает, что преподавание и участие в работе жюри отвлекают его от главного дела жизни, — вот он сидит в кабинете врача, и ему зачитывают приговор:       — Карьера гастролирующего пианиста для вас окончена, товарищ Томов. Такие дегенеративные повреждения восстановлению не подлежат.       То были 50-е годы, и ни о каких хирургических манипуляциях не могло идти и речи. Ему клялись, что это не носит наследственного характера, но прошло неполных двадцать лет, и история повторяется.       Какими бы сложными ни были их взаимоотношения, Эдуард Томов не желал родной дочери плохого и уж тем более того кошмара, который довелось испытать самому.       Марина не помнила тот период — она была ещё совсем мала, — но отец пил не просыхая и мечтал удавиться от осознания собственной несостоятельности и беспомощности. Однако, по счастью, позже редчайший сплав художественного интеллекта, творческого воображения, отличного чувства формы и стиля позволили ему стать одним из самых выдающихся преподавателей музыки своего поколения, и он решил передать все свои знания и умения дочери, чтобы та смогла воплотить в жизнь его цели и амбиции.       — Будет тебе, будет, — Ирина Николаевна погладила Марину по плечу, — не расстраивайся, пожалуйста, мы обязательно что-нибудь придумаем. Ты ведь не думаешь, что единственная столкнулась с синдромом запястного канала?       Марина и Эдуард вопросительно взглянули на Ирину.       — Ну вы забавные люди, ей-богу, а ещё музыканты такого уровня! Да у меня тут каждый второй скрипач и пианист с рецидивирующими болями подобного характера бегает. — Она встала и потихоньку направилась к выходу. — Естественно, никто этого не афиширует, тем не менее и концерты отменяются, и больничные берутся.       Помолчав немного в задумчивости, женщина продолжила:       — Мариночка, я сейчас совершу пару звоночков, и, если удастся записать тебя на приём, завтра же сходи. Есть один замечательный человечек, который как раз специализируется на таких проблемках.       Ирина Николаевна иногда злоупотребляла уменьшительно-ласкательными в своей речи, чем выводила из себя Эдуарда.       — Проблемки… — фыркнул он. — Что ещё за «человечек»?       Надев очки обратно, профессор увидел ситуацию несколько иной, чем минуту назад: более трезво, отчётливо, с подробностями, которые вызывали строгую работу мысли.       — Вы же прекрасно понимаете, что достойное выступление наших музыкантов на международном конкурсе — это дело политического престижа страны, — серьёзно сказала Ирина Николаевна, проигнорировав последний вопрос. — Поэтому не волнуйтесь, подлечим нашу звезду, отправим в Польшу в лучшем виде и обязательно победим.