Пропущенная нота

      Марине стоило больших усилий явиться одной в клинику, кишащую людьми в белых халатах, и только чувство животного страха перед возможной операцией и желание услышать альтернативное мнение заставили себя перебороть. Мама долго порывалась составить компанию, но, наткнувшись на глухую стену дочкиного упрямства, в конце концов сдалась и просто пожелала удачи.       Областная физиотерапевтическая больница встретила Марину бурлящим котлом из медиков, медсестёр и их пациентов. Старинное здание, построенное ещё до революции, не внушало особого доверия.       Держа в руках записку от Ирины Николаевны, на которой размашистым почерком было написано: «Вознесенская Д., кабинет 1134, среда, 8 утра», Марина шла по длинному коридору, то и дело останавливаясь у открытых палат с причудливыми табличками на входе: «УВЧ-терапия», «импульсная электротерапия», «иглолиполиз», «вибротерапия». Она с интересом, но с безопасного расстояния, рассматривала демонического вида аппараты с ручками, прикреплёнными то к лицам, то к спинам больных, а то и к другим частям тела, и надеялась лишь на то, что к её недугу подобные методы лечения применены не будут.       Это своеобразное место, где всё отличалось от больницы, в которой работала её мама, слегка пугало своей необычностью. Вообще, советские медицинские учреждения по сути своей производили довольно угнетающее впечатление вездесущими тускло-зелёными стенами, грубым персоналом, претенциозными врачами и не самым доброжелательным отношением к больным. Поэтому подсознательно Марина и откладывала своё лечение до последнего, несмотря на блат и минимальный шанс попасть в какую-то богадельню.       Большие настенные часы в коридоре показывали уже десять минут девятого, когда Марина наконец добралась до нужного кабинета.       Постучав, она приоткрыла белую деревянную дверь в ожидании увидеть грузную тётечку-врача, которая накричит на неё за опоздание и заставит почувствовать себя недостойной помощи. Однако в довольно просторном, аккуратном помещении не было никого, кроме, кажется, медсестры, которая стояла спиной ко входу и поливала замысловатые цветы в горшках на подоконнике.       — Здравствуйте, — Марина постаралась звучать бодро, несмотря на непрошеное волнение, — я пришла к доктору Вознесенской, назначено на восемь, сегодня принимает?       — Доброе утро. — Медсестра, не оборачиваясь, продолжала проводить какие-то манипуляции с растением, напоминающим пальму. — Принимает, садитесь, пожалуйста.       — Я немного опоздала, — Марина прошла вовнутрь и осмотрелась, — она куда-то вышла?       Медсестра наконец повернулась и оказалась миловидной молодой девушкой. Медицинский халат не был застёгнут, и из-под него виднелось красивое платье горчичного цвета немного выше колен. Из свободного пучка, собранного на затылке, выбивались несколько прядей и добавляли образу некоей романтичности, резко контрастирующей с окружающей, почти стерильной обстановкой.       — Да нет, никуда не выходила. Всего лишь воспользовалась лишней минуткой, чтобы поухаживать за своими детишками.       Она указала на миниатюрный ботанический сад на широком подоконнике и улыбнулась такой очаровательной улыбкой, что Марина, поняв, в чём дело, на секунду запнулась:       — А…       Девушка совсем не была похожа на врача в привычном понимании слова и смотрелась в этой больнице как чужеродный, но прекрасный цветок в болоте.       — Доктор Вознесенская — это я. Дана Васильевна. Садитесь, прошу. — Она прошла к столу и указала на кресло напротив. — Вас ко мне направила Ирина, да?       — Ага. — Марина, слегка смутившись, что было ей совершенно несвойственно, зачем-то показала записку.       Дана Васильевна мельком взглянула на смятую бумажку и снова улыбнулась.       — Хорошо. Она описала мне вашу проблему в общих чертах, но я бы хотела послушать более детально о симптомах.       Под внимательным взглядом светло-карих глаз Марина наконец вспомнила о цели своего прихода и стала подробно рассказывать обо всём, что её беспокоило в последние недели, а доктор Вознесенская слушала не перебивая и делала какие-то заметки в своём блокноте.       — Вот рентгеновские снимки. Я их с боем вырвала у невролога, который хочет отправить меня на операцию. — Марина протянула папку через стол.       — Хорошо, сейчас ознакомлюсь. Вы пока пересядьте на кушетку и снимите верхнюю одежду. Будем смотреть.       Лето на улице совсем не означало жару круглые сутки, а тем более ранним утром, поэтому на Марине был жакет с длинными рукавами поверх кофточки на бретельках, который она принялась потихоньку расстёгивать. Доктор Вознесенская рассматривала снимки на свету.       — Так, тут всё понятно. Присутствует защемление, но ничего особо страшного я не вижу. Вытяните обе руки.       Марина послушно выполнила просьбу, и в течение нескольких минут Дана Васильевна проводила на ней все те же тесты, что и доктор Ростовский несколькими днями ранее: проверяла чувствительность, силу мышц и проводила провокационное тестирование. Однако от прикосновений этого доктора не хотелось дёргаться, как от ударов током: та осторожно массировала ладони и кисти, пальцами методично ощупывала мышцы до сгиба локтя и выше, выискивала определённые точки. Ноющая боль всё ещё присутствовала где-то в глубине запястья, но мягкие касания тёплых пальцев непостижимым образом успокаивали, и Марина, расслабившись, даже прикрыла глаза.       Интересного врача порекомендовала Ирина Николаевна. Совсем ещё молодая, наверняка ровесница самой Марины. Однако сомнений в её квалификации почему-то не возникало: она говорила негромко, но уверенно, ростом была немного ниже, но её спокойное присутствие ощущалось всецело и имело значение. И нельзя было не отметить, что доктор Вознесенская крайне хороша собой. Марине, которая обычно ни на ком не задерживала своего внимания более чем на несколько секунд, отчего-то хотелось повнимательнее разглядеть все детали образа своей новой знакомой: густые каштановые волосы, открытое лицо с тёплым и добрым взглядом миндалевидных карих глаз в обрамлении длинных ресниц, аккуратный маленький нос и пухлые, чувственные губы. Эта девушка-врач напоминала скорее героинь западных фильмов или принцесс из сказок, но никак не походила на своих соотечественниц — грубых тёток, которые уже к сорока годам становятся похожими на старух в платках и ничего в своей жизни, кроме убойного труда, не знают.       Марина часто задумывалась над тем, что женщины в этой стране до сих пор несут всё ту же нагрузку, что и до революции, которая отгремела уже больше шестидесяти лет назад: они кормят, одевают, эмоционально и в бытовом смысле обслуживают всю свою семью. И времени на то, чтобы присмотреть за собой, ни у одной из них не остаётся. Тем удивительнее было сейчас наблюдать ухоженную, молодую работницу медицинского центра, которая разительно отличалась от привычных образов.       Но Марина, к большому своему сожалению, не могла беззастенчиво рассматривать чужое лицо без риска показаться бестактной, поэтому просто сидела молча, погружённая в свои мысли.       На собственную внешность она тоже не могла жаловаться. «Снежная королева, разбившая не меньше тысячи мужских сердец» — такую репутацию она имела в своём окружении.       «Породистая», — шептались зрители в концертных залах, наблюдая её экспрессивную игру.       Даже в советских артистических кругах было полезно иметь эффектную наружность, и Марина Томова — высокая брюнетка с голубыми, почти прозрачными глазами — запоминалась с первого раза.       Вместе с тем, в обществе, где статус женщины был негласно определён между генератором и коровой, красивым представительницам прекрасного пола приходилось несладко даже в богемной среде.       В своё время восхищение её детским и юношеским талантом быстро сменилось пристрастностью, когда из умилительной хрупкой девчушки с длинными косичками — гадкого утёнка за пианино — она превратилась в прекрасного лебедя за роялем в полных восторженных поклонников залах. Её броская внешность часто смущала тяжеловесных академиков музыки, снисходительно смотрящих сквозь призму толстенных стёкол своих очков и отказывающихся воспринимать всерьёз её дарование. Даже авторитета её отца порой не хватало, и приходилось сталкиваться с оголтелым сопротивлением на пути к признанию.       Как ни крути, мир принадлежал мужчинам в любой сфере деятельности, и, чтобы хоть как-то выделиться, приходилось прилагать несравнимо больше усилий. Поэтому в свои двадцать шесть Марина хоть и была состоявшимся музыкантом, но прекрасно отдавала себе отчёт в том, что могла бы добиться гораздо большего, не будь она женщиной. Ну или не живя в этой стране.       — Думаю, мы сможем устранить все неудобства за восемь-десять сеансов по полчаса в течение месяца. — Дана перешла за кушетку и принялась разминать плечи, затылок Марины и щупать позвонки.       Марина, к собственному удивлению, совершенно забылась от приятных ощущений, и смысл сказанного дошёл до её сознания только спустя некоторое время.       — Каких «сеансов»?       — Физиотерапии. — Доктор снова одарила её своей обезоруживающей улыбкой.       «Наверняка мужики штабелями ложатся к её ногам каждый раз, когда она так делает», — заметила про себя Марина.       — С левой рукой у вас всё в порядке, — продолжила доктор, — она просто перенапрягается и, что называется, компенсирует. А вот с правой — придётся повозиться.       — И никаких операций не потребуется?       — Я уверена, мы всё уладим консервативным методом. Можете одеваться. — Дана прекратила свой «массаж» и отошла, позволяя пациентке встать. — Пока рекомендую воздержаться от интенсивной игры на инструменте, недельки на две.       Она отошла к большому шкафу и вытащила из верхнего ящика какое-то приспособление в целлофановой упаковке.       — Также некоторое время вам придется поносить вот это.       Дана снова приблизилась к Марине и, отцепив липучки, ловким движением закрепила на её руке бандаж.       Марина посмотрела на некрасивую бежевую повязку, туго стянувшую предплечье от ладони до локтя, и впервые за долгое время почувствовала облегчение. Тревога и страх уступили место некоему подобию воодушевления. «Об операции можно забыть!»       — Эх, а я шла сюда с надеждой получить путёвку в санаторий, — с притворной грустью и плохо скрываемой радостью вздохнула Марина.       — Я, конечно, уважаю курортологию, но чистым воздухом ваш нерв на место не подвинуть, — усмехнулась Дана.       — Будете, значит, двигать вручную?       — Так точно.       Марина, уже одевшись, потихоньку двинулась к выходу.       — Тогда мне подойти завтра?       Дана кивнула.       — Но не играть целых две недели, доктор… Это вы погорячились.       — Разве? — Дана взглянула на неё с хитрым прищуром. — А сколько вы сумеете продержаться?       — Не думаю, что долго.       Снова эта улыбка.       — Ну… посмотрим. Жду вас завтра в двенадцать, Марина, — и после секундной паузы добавила: — Не опаздывайте.       Остаток дня Марина, помня о рекомендациях своего нового врача, не подходила к фортепьяно, но всё-таки провела некоторое время в консерватории.       Согласившись доверить абсолютно незнакомому человеку самое ценное, что есть у неё в жизни, — свои руки, несмотря на благоприятное впечатление от доктора Вознесенской, она всё же решила ещё раз посоветоваться с Ириной Николаевной.       — Если Даночка сказала, что это возможно, значит, так и есть. Она молодчинка, настоящий самородок. Прямо как ты, только в более серьёзных делах. — Ирина Николаевна хохотнула от собственной шутки.       Они с ректором сидели в серединных рядах зала консерватории и наблюдали, как Эдуард Романович натаскивает студентиков-мальков. Сегодня им приспичило совершать пианистические подвиги, и соната ор. 106 Бетховена — «ужасная и неисполнимая» или «величайшая и совершеннейшая» — отдавалась эхом по всему корпусу.       Длинные музыкальные пальцы; согнутая фигура Эдуарда Томова, казалось, сама была музыкальным органом. Он никогда не исполнял одинаково одно и то же произведение. Даже играя композицию несколько раз подряд, он обязательно менял что-то в каждом прочтении и тем самым вызывал неподдельное восхищение. Дочери эти природные умения перешли полностью, и Эдуард Романович, хоть особо и не афишируя, тем не менее безумно гордился, когда Марина играла по его методу.       Закончив исполнение сложнейшего отрывка, профессор обратился к слушающим:       — Товарищи, только вдумайтесь в силу звучности и грандиозность замысла. Такой размах творческого воображения указывает на исключительную одарённость Бетховена и на непомерно богатый запас жизненной энергии. Слышите? — Пальцы залетали над клавишами, играючи, без какого-либо напряжения. — Мелодия ни на секунду не теряет ни в интенсивности, ни в богатстве и разнообразии приёмов изложения. Пустых, органически несвязных и случайных моментов здесь нет: каждое звучание стройно и последовательно вытекает одно из другого. — Он встал и заходил по сцене в своей обычной манере, сложив руки за спиной. — В сонате четыре основных «движения»: бодрое энергичное allegro…       Марина уже знала, что никто сегодня больше ничего не сыграет — будут только слушать. Теоретические опусы отца она впитывала в себя без малого всю жизнь, и хоть порой бывало очень интересно, её голова сейчас была занята совершенно другим.       — А откуда вы её знаете?       Ещё один вопрос, который не давал покоя.       — Даночка — дочь моей хорошей подруги Аллы. Замечательная семья, у них там все врачи, знаю её с детства.       — Мне она показалась слишком молодой для такой серьёзной работы, — задумчиво произнесла Марина.       — Она очень хорошо сохранилась для тридцати лет, согласна, — иронично улыбнулась Ирина.       Марина удивилась:       — Тридцати? А выглядит младше меня.       — Это потому что ты всё время хмуришься, как тучка. А Даночка, она как солнышко, всегда улыбается.       Марина вдруг вспомнила объявшее её странное щекотное чувство, когда Дана впервые одарила её улыбкой. Волнующая дрожь прошлась по всему телу и заставила замереть дыхание.       «Это ещё что такое?!»       Образ Даны Вознесенской не покидал голову Марины с того самого момента, как она зашла этим утром в кабинет номер 1134. Она пыталась связать это с перспективой скорого выздоровления, но навязчивость мыслей слегка настораживала. Было в этой девушке что-то удивительное, что невозможно определить словами, и глупо было бы отрицать, что Марина с нетерпением ждала их завтрашней встречи.       — Даночка тебя живенько вылечит, даже не сомневайся, — Ирина Николаевна погладила её по плечу, как всегда делала, заканчивая разговор, — а сейчас давай иди домой, отдохни. Играть ты всё равно не сможешь с этой штуковиной, — женщина головой указала на уродливый бандаж, который за несколько часов уже успел изрядно Марине надоесть, — не береди душу.       В этот же момент девушка поймала на себе строгий взгляд отца, который терпеть не мог, когда на лекциях кто-то говорил одновременно с ним.       — При всей сложности тематической игры и ритмических перестановок, данное произведение слушается с неослабным интересом и ВНИМАНИЕМ, — он выделил последнее слово, выразительно посмотрев на дочь, — и оставляет сильнейшее впечатление, благодаря своей организованности и конструктивной спаянности.       Марина с притворной весёлостью помахала ему из зала, чем вызвала ещё один гневный выстрел глазами в свою сторону, но решила, что ей действительно стоит поехать домой. Только добросовестное лечение поможет ей успеть восстановиться к главному конкурсу её жизни, и она собиралась скрепя сердце пройти все необходимые для этого процедуры. И мысль о том, что контролировать процесс будет именно Дана Вознесенская, почему-то вселяла в неё необъяснимую радость и уверенность, что всё сложится наилучшим образом.