Пропущенная нота

      Сентябрь 1979 года       — А при чём здесь мой череп?       Марина лежала на кушетке, сложив руки в замок на животе, пока Дана сосредоточенно ощупывала и массировала её голову.       — Нам необходимо установить причинно-следственные связи в организме и найти другие слабые места, — она приподняла её голову за шею обеими руками и немного повернула в сторону, — понять, почему защемление нерва возникло именно там, почему, к примеру, при сгибании кисти напрягаются части мышц плеча, понимаете?       Марина заинтересованно смотрела на неё снизу вверх.       — Не очень.       — Присядьте, — Дана подтолкнула её в спину и помогла сесть, — мне нужно оценить и при необходимости восстановить проходимость позвоночного канала для свободного течения в нём спинномозговой жидкости, которая омывает ваш головной и спинной мозг.       Марина вопросительно и со скепсисом взглянула на Дану, силясь представить, как такое возможно.       — Как вы отсюда, — она кивнула на руку, — восстановите течение этой жидкости там? — откинула голову назад, показывая на свой позвоночник.       — Часто бывает, что причина находится далеко от места её проявления. Моё дело — прощупать и поправить, — Дана довольно ощутимо ущипнула её под лопаткой, — вот так, например.       Марина выгнулась со смешком и соскочила с кушетки.       — Ничего себе! А доктор Ростовский собирался резать и ковыряться в конкретных местах проявления. Вот уж мясник, давший клятву Гиппократа!       Дана рассмеялась:       — Ну Гиппократ скорее был физиотерапевтом, как я, а не мясником и даже не врачом, в общем понимании этого слова.       — Да что вы говорите! — с преувеличенным энтузиазмом воскликнула Марина. — Значит, отец медицины наказал всё делать руками, а не острыми ножами, но кровожадные потомки гнут своё?       Дана насмешливо выгнула бровь.       — Вы забываете о Парацельсе, который как раз таки и наказал кое-какие вещи лечить хирургически.       — Ого, да я сюда и лечиться, и просвещаться прихожу, потрясающе!       На каждом сеансе вместо оговоренного получаса несчастную руку Марины крутили и выкручивали по меньшей мере минут сорок пять. Терапия обещала быть интенсивной, но та колющая боль, что мучала её всё лето, странным образом почти сразу сошла на нет, а если и проявлялась, то совсем приглушённо. Марина даже не обращала на неё внимания, потому что всё время они увлечённо беседовали на самые разные темы. Доктор Вознесенская оказалась очень эрудированной и приятной в общении девушкой, чем ещё больше завоёвывала симпатии Марины. С ней было легко и хотелось говорить, спорить, обсуждать всё что угодно: от итальянского кинематографа до азербайджанской кухни. Они обменивались мнениями, соглашались в них или резко расходились.       Сразу выяснилось, что обе ценят зарубежную рок-музыку.       — Вы собирались ночевать там, серьёзно?!       — Ну а как ещё мне было попасть на концерт Элтона Джона, когда билетов выбросили в десять раз меньше, чем мест в зале?       — Боже, я когда увидела этот «лагерь беженцев» перед кассами, сразу отказалась от затеи туда идти! А вы не сдались, я поражена.       — Да, но только всё это было зря, — фыркнула Марина. — В конце концов папин друг, заместитель министра какой-то там промышленности, подсобил, и затея удалась. А так, простым смертным там ловить, конечно же, было нечего.       — Жалко, надо было привлечь к делу знакомых из номенклатуры, и как я не догадалась…       Марина приходила в клинику каждые два дня и регулярно задерживалась гораздо дольше положенного, иногда заставляя ждать других пациентов, потому что «процедуры» никогда не заканчивались вовремя. Лечиться у такого доктора было хорошо и совсем не страшно: Дана во время даже болезненных процедур словно убаюкивала Марину какой-нибудь необязательной темой, спрашивала просто, невзначай, а сама была занята массажем, ну или записями, и время от времени бросала на неё короткие, но выразительные взгляды.       — Вы правда на слух подбираете ноты к песням Queen? Хотелось бы послушать, обожаю их музыку!       — Ну вот как только с меня снимут это уродство, — Марина помахала бандажом, — я для вас обязательно сыграю.       — Ловлю на слове! А уродство снимут на следующей неделе, вы большая молодец, что так стойко держитесь.       — Поскорее бы, а то делегация, кажется, уедет в Варшаву без меня.       — О нет, мы этого не допустим! — воскликнула Дана. — Инструкции госпожи Пархоменко были очень чёткими: «Вылечить главный шанс страны на победу», и я намерена возложенную на меня миссию выполнить в лучшем виде! — Она шутливо отдала честь и засмеялась.       Марине была приятна похвала, ведь держалась она только и исключительно потому, что не хотела показаться доктору Вознесенской капризной и слабой. Повязка и строгие ограничения в игре изводили. Пианино всегда являлось чем-то сродни отдушины и кротко принимало на себя все перепады настроения, успокаивало и вдохновляло. А теперь оно с закрытой крышкой понуро стояло у стены в комнате и собирало пыль. Без регулярных репетиций, на которых время летело с космической скоростью, Марина чувствовала себя растерянной. Дни безмерно удлинились, что удручало, ведь она привыкла к насыщенной деятельности — её будни до этого всегда были заполнены занятиями в консерватории или тайным композиторством.       Слава богу, регулярные встречи с физиотерапевтом выравнивали тревожное состояние, ведь ни один человек из её окружения не вызывал в ней столько положительных эмоций: отец постоянно провоцировал напряжение, мать чересчур опекала и беспокоилась, Алик безумно раздражал, а друзья и знакомые годились лишь для того, чтобы провести с ними строго дозированное время раз в пару недель, и этого было вполне достаточно. Казалось, что кто бы с ней ни общался, она всегда бывала от людей в некотором отдалении — ни с кем не могла и не хотела быть самой собой, весело смеяться, что-то живо обсуждать, рассказывать о себе или слушать собеседника с неподдельным интересом. Постоянно приходилось держать осанку, быть сдержанной, соответствовать образу холодной, неприступной девы. В этом Марина не слишком-то и притворялась — она и правда не воспринимала людей всерьёз, не видела их, не подпускала к себе. По большей части они действовали ей на нервы, но с Даной всё было иначе. Это удивляло, пугало, интриговало.       В перерывах между посещениями клиники Марина только и делала, что размышляла и анализировала свои непонятные чувства. Книжки, которые она отложила, чтобы прочитать, пока не было возможности играть, так и остались лежать на тумбочке, потому что сосредоточиться на чём-то, кроме размышлений о привлекательном и умном докторе, было сложно. Она снова и снова прокручивала в голове фрагменты разговоров, жесты, взгляды. Не было смысла сопротивляться и отрицать — с ней происходили вполне определённые и понятные вещи, и Марину это не удивляло: она всегда знала, что «с ней что-то не так», тем не менее поверить в происходящее было сложно.       Вспоминала, как однажды в конце сеанса она самостоятельно пыталась застегнуть бандаж, но, как бы ни изловчалась, ничего не получалось. Дана тогда подошла, чтобы помочь, и, когда упрямые застёжки наконец сошлись, врач совершенно естественным заботливым движением погладила Марину по руке и улыбнулась, глядя прямо в глаза. Как будто делала так всегда, как будто они были знакомы не без году неделю, а всю жизнь. В тот самый момент что-то внутри Марины надломилось, с грохотом треснуло, а затем разлетелось мелкими осколками в разные стороны и искололо все её тело изнутри. Тогда же всё и стало окончательно ясно — лёд в сердце Марины Томовой наконец тронулся. Это значило, что она всё-таки живой человек, а не каменное изваяние, коим привыкла себя считать, не способное ни к кому привязаться, — но более неподходящий объект для романтической привязанности было трудно себе вообразить.       То всепоглощающее ощущение настигшей влюблённости, впрочем, не было откровением — оно всего лишь явилось кульминацией и результатом накопленного. Прежде уже случалось чувствовать странную взбудораженность, когда Марине, например, иным остроумным замечанием удавалось Дану рассмешить, и та, заливаясь мелодичным смехом, откидывала голову, открывая взору красивую шею. Она часто носила кофточки, которые дразняще плотно стискивали её грудь, и Марина открыто и без стеснения любовалась, стараясь не обращать внимания на заходящееся в быстром стуке собственное сердце. Или, наоборот, казалось, то самое сердце пропускает удар за ударом, когда ей виделось, что и Дана смотрит как-то по-особенному. Часто, выполняя уже привычные манипуляции, доктор будто невзначай поднимала и задерживала на Марине взгляд в ожидании реакции на очередной тест. Но было в выражении карих глаз что-то ещё, совершенно не «профессиональное». Она смотрела так, словно изучала её лицо, слегка изогнув красиво очерченные губы в мягкой улыбке. Марина каждый раз, не в силах прервать этот гипнотизирующий зрительный контакт, явственно чувствовала электрические волны, пробегающие по всему телу.       Она также чувствовала, что пропадает с каждым днём всё больше и больше, и ничего не собиралась и не хотела с этим делать.       Листья на деревьях тем временем постепенно начинали покрываться золотом, и бабье лето зашелестело тёплым ветерком по столичным улицам и проспектам, принося живительную прохладу уставшим от духоты гражданам. Оранжевое солнце же продолжало ярко светить как ни в чём не бывало, даря последний кусочек лета перед наступлением ненавистных холодов.       После почти полного курса физиотерапии Марина чувствовала себя гораздо лучше, ей наконец снова разрешили сесть за пианино. Репетиции в консерватории возобновились с прежней силой, но благодаря грамотным рекомендациям и ценным советам доктора Вознесенской Марина ощущала абсолютную лёгкость и играла, как никогда, точно и филигранно. Эдуард Романович наконец-то был доволен и даже назначил выступление с филармоническим оркестром в конце месяца. Оставалась всего пара-тройка посещений физиотерапевтической больницы, и мысли о том, что общение с Даной скоро может прекратиться — их, по сути, ничего, кроме неудачно защемлённого нерва, в этой жизни не связывало, — расстраивали.       Марина сидела на ставшей уже привычной кушетке и ждала, пока Дана настроит УВТ-аппарат для очередного сеанса.       — Вы кем-то приходитесь Андрею Вознесенскому?       — Да нет, просто однофамильцы.       Мерное гудение машины служило фоном вихрю разных мыслей. Сегодня Дана была особенно притягательна — распущенные волосы, лёгкое, ещё летнее платье, выглядывающее из-под кипенно-белого халата.       — Я люблю его стихи. Особенно «Не забудь», знаете, которые заканчиваются на: «По утрам, надев трусы, НЕ ЗАБУДЬТЕ ПРО ЧАСЫ!» — продекламировала Марина излишне громко.       Дана поджала губы, стараясь сдержать смешок. Она предельно собранно работала агрегатом.       — Знаю.       — Вы сегодня очень красивая. — Слова вырвались сами собой, не пройдя никакой обработки в головном мозгу. Словно внезапный выстрел пистолета от лёгкого прикосновения к курку.       Дана подняла на неё удивлённый взгляд, прервав свои действия.       — Спасибо на добром слове, — прозвучало вполголоса, и Марина на секунду забыла, как дышать.       Но спустя мгновение, вернувшись к работе, Дана добавила:       — А что, только сегодня? — и игриво посмотрела исподлобья.       — Нет, — Марина решила, что терять всё равно больше нечего, — вы всегда очень красивая. Вам бы в кино сниматься, а не суставы людям расправлять.       — Да ну, перестаньте. Засмущали! — вспыхнула Дана, хотя было видно, что комплимент пришёлся точно в цель: лучезарная улыбка озарила только что серьёзное и сфокусированное на работе лицо.       — Ну хорошо-хорошо! Не сдержалась, уж извините. — Марину умилил этот приступ застенчивости. — Растения ваши вон, тоже очень кинематографичны. Редко такие встретишь.       — Ой, и требуют они очень много внимания, — Дана, казалось, рада была перевести тему, ибо от предыдущих реплик зарделась, аки роза, — но бросьте, герань и гибискус совсем не редки.       — Ну их я, конечно, узнала. А вот то лохматое нечто, кажется, вижу впервые.       — А, так это аспарагус. Иногда он радует меня белыми цветочками, но в основном просто растёт и колется. Там ещё есть выскочка и монстера, вот они. — Она указала пальцем на живописные растения прямо посередине.       — Это что, их клички? — насмешливо выгнула бровь Марина.       — Я смотрю, вы не очень дружны с ботаникой, — рассмеялась Дана.       — Да уж, куда мне. Их здесь так много, аж в глазах рябит.       — Я чуть ли не половину привезла из дома. Муж постоянно ворчит, что у нас не квартира, а джунгли.       Марина с трудом подавила желание поморщиться.       Конечно, она замечала, как до начала терапии Дана снимала симпатичное золотое колечко и аккуратно ставила его на свой ежедневник, а в конце снова надевала. Всё в ней выдавало замужнее положение — это было очевидно на интуитивном уровне. Но, что удивительно, ни разу за почти месяц их знакомства пресловутый супруг не упоминался ни в одном разговоре даже мельком. Марина не знала, кто он, чем занимается, и ей не хотелось вдаваться в подробности, хотя при желании всё можно было выведать у Ирины Николаевны, которая более чем близко общалась со всей семьей Вознесенских. Нет, Марина всё это время предпочитала сосредоточиться на самом докторе и их околодружественных взаимоотношениях и крепнущей привязанности. «Дружеской».       Теперь, когда наличие мужа вдруг подтвердилось в скользком, но всё же упоминании, у Марины как-то сразу испортилось настроение. Что же она себе такое нафантазировала? Неуёмное творческое воображение разрисовало во всех красках какие-то там чувства, эмоции, взгляды. Хоть иногда Марина и готова была поклясться, что не одинока в своём безумии, что Дана, вполне возможно, тоже чувствует что-то странное и неправильное по отношению к ней и очень плохо это скрывает.       «Просто смешно, какой бред!» Марина с грустной усмешкой покачала головой.       Они живут в СССР, в самом закрытом, душном, ксенофобном обществе, которое только можно себе представить. Марина никогда не верила в социализм, считала его утопией и что все эти партийные съезды — бред, а всё, что творится вокруг уже много десятилетий, — сюр… В окружении тревожных, травмированных, боящихся каждого шороха людей было трудно дышать, и если бы кто-то невзначай прознал о том, что Марина испытывает к своему врачу, её бы непременно сочли душевнобольной и отправили бы на принудительное лечение. С какой стати кому-то разделять её диагноз?       Но если она больна, почему в душе плещутся сплошь счастье и щенячий восторг от одной только мысли о человеке? Почему хочется прыгать и летать от каждой, адресованной будто только ей улыбки?       «Глупые фантазии». Дана Васильевна Вознесенская — нормальная советская женщина, в замужнем положении, может, у неё даже есть дети, она абсолютно обычный человек, — какие тут могут быть варианты?       — Значит, мужу не по душе, понятно. — Марина задумчиво поджала губы, а затем, встрепенувшись, с нарочитой бодростью спросила: — Ну что, на сегодня мы закончили?       Дана удивилась такой резкой перемене сюжета, но постаралась не подать виду:       — Да нет, у нас ещё гимнастика.       — А, точно, — абсолютно бесцветным голосом ответила Марина. — Может, сегодня ну её?       Дана в некоторой растерянности откинулась на спинку кресла.       — Но…       Марина знала, что гимнастика — это когда Дана показывает ей, как правильно сидеть, не только за роялем, а вообще, чтобы не нагружать позвоночник. При этом держит её за руки, приобнимает за талию, поддерживает шею и делает прочие движения, которые на приёме у обычного врача не вызвали бы у Марины даже изменения ритма дыхания, а здесь, рядом с доктором Вознесенской, могли повлечь за собой и остановку сердца.       Последние три встречи практически так и заканчивались, ведь ощущая тепло тела и дыхания совсем рядом с собой, Марина едва не сходила с ума. Это были крайне не невинные моменты, и сейчас, после того, как настигло обличающее осознание, что всё происходящее не более чем её глупая выдумка, выдержать подобную сладкую пытку стало бы настоящим мучением.       Марина молниеносно встала и начала собираться.       — Я помню всё, что нужно делать, не беспокойтесь. Дома поупражняюсь.       Ей срочно понадобилось побыть одной, подумать, принять действительность как она есть и постараться избавиться от этого наваждения.       — Увидимся послезавтра, — бросила привычное прощание и в спешке направилась к выходу.       — Ну… хорошо. Вы помните, что это будет наш десятый и последний сеанс?       Марина обернулась и наткнулась на, как ей показалось, немного опечаленный взгляд.       — Конечно, помню, — тихо сказала она, утопая в медовой патоке карих глаз, но затем, словно спохватившись, бросила:       — Хорошего дня! — и выскочила из кабинета.       Дана в каком-то оцепенении некоторое время продолжала смотреть на закрывшуюся дверь, прежде чем встать и начать готовить приёмную к следующему пациенту.