Пропущенная нота

      Дана проснулась по привычке около шести утра, за несколько минут до пронзительной трели будильника. Она не любила долго нежиться в постели, поэтому, не дожидаясь сигнала, поднялась и стала потихоньку собираться на работу. Сегодняшний день обещал быть не очень напряжённым — в конце недели всегда было меньше пациентов. Параллельно нужно было приготовить завтрак.       За окном уже светлело, когда Гия вернулся с ночного дежурства и зашумел в прихожей. Он выглядел измотанным.       — Целых две операции за одну смену. Удачно зашёл вчера, — вздохнул он, разуваясь. — С ног валюсь.       Дана с нежной полуулыбкой наблюдала за тем, как муж снял очки и положил их на полку, прошёл в столовую, сел там на диван и откинув голову на спинку, прикрыл глаза. Высокий, коренастый, с густой, начинающей седеть бородой, он напоминал изображённых на классических портретах писателей прошлого века своей степенностью, внимательным выражением тёмно-карих, почти чёрных глаз.       Они познакомились в начале 70-х, когда Гия привёл к ней свою пожилую мать для лечения больной спины. Дана была тогда ещё в начале карьерного пути, но покорила сердце уже зрелого кардиолога грузинского происхождения с самого первого взгляда. Тот практически сразу развернул активные действия по завоеванию «самой прекрасной девушки на Земле», как до сих пор часто называл жену, и уже через несколько месяцев семья Кахидзе в полном составе пришла свататься в дом Вознесенских. Дана не сопротивлялась, ведь Гия был во всех отношениях «очень приятным человеком», «привлекательным мужчиной», «квалифицированным врачом», «обладателем собственной недвижимости в приличном районе», «достойнейшим претендентом на её руку и сердце». Все эти, несомненно, положительные качества, горячо обсуждаемые в семье и среди подруг, послужили в конечном итоге тому, что Дана не нашла ни одной причины, по которой можно было бы этот «проЭкт» задушить на корню, и так ни разу и не призналась самой себе, что подсознательно всё-таки хотела бы это сделать.       Обе семьи были счастливы породниться, и у всех членов сложились замечательные отношения, что встречалось довольно редко — по крайней мере, нечасто приходилось слышать о том, чтобы свекровь относилась к невестке как к родной дочери, а тесть и тёща считали зятя «настоящим сокровищем». Регулярные семейные застолья и близкое общение даже с самыми дальними родственниками с обеих сторон были тому подтверждением.       Спустя семь лет Гия по-прежнему был безумно влюблён в «свою Дану» и при каждом удобном случае дарил цветы, водил в театры и в буквальном смысле носил на руках.       Свои чувства к мужу Дана тоже считала любовью, но были они гораздо более уравновешенны и походили скорее на привязанность к брату, нежели на страсть к супругу. Однако и об этом она тоже предпочитала не сильно задумываться — ей нравилась её спокойная и размеренная жизнь и совсем не хотелось омрачать гармоничное существование нелицеприятным самокопанием, ведь тогда можно было найти подводные камни, способные всё испортить.       Гия был старше Даны ровно на десять лет, и, по мнению многих, то была идеальная разница в возрасте между мужчиной и женщиной. Супруги прекрасно друг друга понимали и жили душа в душу вот уже который год.       Ночные дежурства и постоянная занятость давно стали неотъемлемой частью их совместной жизни, и Дана не особо переживала, в отличие от мужа, о том, что они практически не пересекались в течение рабочей недели, а то и на выходных. Оба были врачами, оба знали, что такое часто случается в их среде, и именно поэтому не торопились заводить детей, чем страшно расстраивали своих родителей и крайне возмущали окружение.       Гия Кахидзе являлся известным врачом-кардиологом, и на одно его имя выстраивались целые очереди из страждущих сердечников. Он также оперировал и предпочитал сосредотачиваться на сложных случаях, за что и приобрёл безупречную репутацию среди коллег. В медицинских кругах даже Дана была больше известна как супруга кардиолога Кахидзе — «светила» профессии, нежели как самостоятельная единица. Но нахождение в тени мужа её совершенно не смущало — она безмерно его уважала и вклад в профессию оценивала чрезвычайно высоко, безо всякого намёка на ревность.       Дану также вполне устраивало её собственное место в главном союзном центре физиотерапии и относительно комфортное расписание. Её работа не терпела спешки и резкости, и Дана и сама — всегда всё делающая методично, степенно, последовательно и спокойно — гармонично существовала в своей реальности успешной замужней женщины.       Но что-то в этой тихой и удобной жизни пошло не так с тех пор, как месяц назад в её кабинете появилась необычная пациентка. Марина. Марина Томова. Всё с того момента сосредоточилось на одном, хоть не самом сложном, но совершенно особенном случае в привычной, рутинной практике.       Дана всегда очень тепло общалась со своими пациентами — она нравилась им своей открытостью и профессионализмом, а они, по большей части, нравились ей, если были адекватными. Со многими она сохраняла впоследствии хорошие отношения, но каковыми были отношения с Мариной Томовой, Дана понять никак не могла.       Их общение выходило далеко за рамки «врач-пациент», но его в то же время нельзя было описать как дружеское. Они сразу нашли общий язык, и, безусловно, им было о чём поговорить и посмеяться, но что-то Дану в этой интересной девушке настораживало.       Во-первых, сама её личность и своеобразная манера выражаться — Марина почти всегда говорила с серьёзным выражением лица, так что было трудно понять, шутит она или нет. Она была прямолинейна, скупа на проявление эмоций, но богата на иронию и сарказм. Любила, чтобы последнее слово оставалось за ней, на всё находила остроумные ответы. Могла иногда быть резкой, но никогда грубой. Дана, многое понимавшая в психологии, несмотря ни на что, не считала Марину высокомерной или стервозной, каковой та, возможно, желала казаться — творческая личность со своими особенностями и сложным характером, ничего удивительного, наоборот больше интригующего.       Во-вторых, Марина была необыкновенно привлекательна. Дана часто ловила себя на мысли, что, обладая такой опасной и даже хищной красотой, она вполне могла бы работать, например, манекенщицей в какой-нибудь западной стране и представлять там лучшие модные дома и их экстравагантные коллекции. Она была такой яркой, что иногда хотелось зажмуриться в неверии, что такое великолепие вообще возможно. И всякий раз, когда доктора Вознесенскую посещали подобные мысли, она всеми силами старалась убедить себя в абсолютной их объективности. Что плохого в том, чтобы оценить красоту, ну и пусть женскую. Что такого-то?       В-третьих, прозрачные голубые глаза, напоминавшие гладь замёрзшей воды в чистом озере, пронизывали насквозь так, что делалось не по себе. Да! Дело было именно в этом: Марина смотрела на Дану как-то странно, непривычно. Совсем не так, как девушки обычно смотрят друг на друга. Подобный взгляд, адресованный ей, Дана встречала скорее у мужчин: заинтересованный, изучающий, пристальный. Но никогда при таких обстоятельствах кровь не приливала к щекам так быстро и не становилось внезапно очень жарко. А от прямого прожигающего взгляда Марины Дана чувствовала именно это — жар.       Дана Васильевна всё никак не могла понять, что собственно происходит и почему, — несмотря на явную неудобность ситуации, ей всё равно хотелось больше времени проводить в обществе этой необычной пианистки. И что за пустота наступала в её кабинете и жизни в дни, когда не было назначено терапии. Дана ждала её прихода с каким-то нездоровым предвкушением, и каждый раз, когда та открывала дверь в назначенное время, у Даны на секунду-другую заходилось дыхание. Она пыталась запретить себе думать об этом и отвлекалась как могла: то на других больных, то на дела по дому. Но стоило Марине явиться на приём, как всё начиналось сначала — мир переставал существовать за пределами помещения, в котором они находились вдвоём и в непосредственной близости друг от друга.       Человеческое тело всегда являлось для доктора Вознесенской не более чем объектом исследования, в основном нуждающемся в грамотном лечении. При регулярных осмотрах и процедурах, будь то крепкие мышцы молодого спортсмена или дряхлое бедро немощной старушки, руки Даны были словно обесточены. Как и любой нормальный врач, она ровным счётом ничего от этих касаний не испытывала — лишь то необходимое для оказания качественной медицинской помощи. Однако тактильный контакт с Мариной провоцировал, к полнейшему стыду, совершенно неэтичные реакции. И она ужасно злилась на себя, что не могла контролировать проявления своих противоречивых ощущений. Было странно, непонятно, неправильно так чувствовать. Но всякий раз, когда она невольно задерживала взгляд на своей пациентке и ловила такой же на себе, огромные штормовые волны грозились разорвать корабль её самообладания и моральных устоев в мелкие щепки.       — Родная, всё очень вкусно, спасибо. Я спать.       Дана вздрогнула от неожиданности. Они с Гией уже минут двадцать молча сидели за столом и завтракали. И всё это время Дана в глубокой задумчивости, держа в руках чашку со сладким чаем, смотрела невидящим взглядом на горшочек с кактусом, стоящий за спиной мужа, с аппетитом уплетающего омлет.       — Ты уже выходишь? — Гия громко зевнул и встал из-за стола.       — Ага.       — Тогда закрой на ключ, я потом разберусь.       — Хорошо. — Дана положила чашку на стол и слегка тряхнула головой, отгоняя рассеянность. — Поспи немного, ты выглядишь…помятым. — Она тепло улыбнулась мужу и подставила щеку, когда он наклонился её поцеловать. — Не хочешь завтра сходить на концерт в филармонию? Пациентка подарила билеты.       — С удовольствием, завтра вечером я как раз свободен. А сама пациентка сходить не хочет?       — Она выступает… — Дана отодвинула от себя тарелку с нетронутой яичницей и тоже встала.       Спустя несколько часов, сидя в своём кабинете, Дана выписывала направление и вполуха слушала жалобы на боли в шее от очередного пациента — полного мужчины средних лет с удивительно тонким для своей фактуры голосом. Его проблему с большой вероятностью мог бы решить кинезиолог, поэтому подробные рассказы об истории возникновения симптомов, которые носили явный характер ревматоидного артрита, можно было пропустить.       Дана уже несколько дней не могла выбросить из головы последнюю встречу с Мариной. Лечение её синдрома подошло к своему логическому завершению, хотя Марину можно было смело называть полностью выздоровевшей уже три-четыре посещения назад. Весь сеанс царила атмосфера неловкости, словно это не они ещё недавно в голос смеялись от забавных историй, происходивших в их таких разных, но богатых на события мирах.       Марина в этот раз была немногословна и, что странно, избегала смотреть ей в глаза. Холодное молчание Дану почему-то расстраивало и нервировало. Она несколько раз пыталась завести непринуждённый разговор, но всё время натыкалась на сухие, односложные ответы. Дана не могла самой себе объяснить, по какой причине ей было обидно внезапное невнимание всего лишь ещё одной пациентки, которую она, возможно, в жизни-то больше никогда и не увидит. Просто она совсем иначе представляла себе их последнюю встречу, и теперь, получается, всё заканчивалось более чем прозаично — они друг другу никто, и незачем было мысленно привязываться к обаятельной, но далёкой, как солнце, пианистке.       Оставался финальный осмотр, и Дана попросила Марину встать и вытянуть руки. Натренированный глаз должен был заметить мельчайшие нарушения осанки, скованность движений, нарушения в расположении костей. Но, к счастью, всё с Мариной было прекрасно — стройная, высокая девушка блистала здоровьем, и Дана проводила лишь условные проверки, прежде чем окончательно отпустить пациентку с миром.       — Так, теперь наклонитесь. — Дана, вторя мрачному настроению Марины, тоже была серьёзной.       — Хорошо.       Дана положила руки ей на плечи и слегка надавила:       — Ещё чуть-чуть, мне нужно увидеть, как…       В какой-то момент они оказались слишком близко друг к другу, что не являлось чем-то особенным для работы врача-физиотерапевта. Когда Дана выпрямилась и повернула голову, продолжая осмотр, то ощутила чужое дыхание у себя на щеке.       — …разгибаются мышцы.       Голос стал тихим, их лица замерли в опасной близости. Дана подняла взгляд и не смогла отвести его от небесной синевы глаз своей пациентки. Она вдруг снова отчётливо увидела в них то самое открытое любование и интерес, которые так часто замечала раньше, а теперь, казалось, потеряла. Руки всё ещё лежали на плечах Марины, а сердце забилось так быстро и громко, что, казалось, его шум слышно во всём здании. В тот момент, когда Марина красноречиво посмотрела на её приоткрытые в удивлении губы и Дана подумала, что вот-вот потеряет сознание от насыщенности момента, в дверь вдруг громко постучали и сразу открыли.       Тучная женщина с ведром и шваброй бесцеремонно ввалилась в кабинет и, заметив внутри людей, сильно удивилась.       — Дана Васильевна, а вы что здесь? — пробасила уборщица.       Дана резко отпрянула от Марины и поспешно принялась собирать приборы с кушетки.       — А где же мне быть, Капиталла Святославна?       Марина громко прыснула, но сразу собралась, когда женщина взглянула на неё с искренним непониманием.       — Так я думала, вы это, как его, сегодня пораньше заканчиваете.       — Нет-нет, пока есть работа. Зайдите попозже, пожалуйста. — Дана всё ещё суетилась с инструментами.       — Как скажете, — пожала плечами женщина и удалилась с таким же шумом, с каким вошла.       — Капиталла? Серьёзно? — расхохоталась Марина, как только дверь снова закрылась.       Дана нервно улыбнулась в ответ, с ужасом думая о том, что могло между ними произойти, не случись этого внезапного нелепого эпизода с уборщицей, и вся похолодела. Ей не могло привидеться то, как Марина на неё смотрела, что была намерена сделать и что она сама в этот момент чувствовала.       Описаниями подобных ярких ощущений она в молодости зачитывалась в классических романах о любви, и сейчас строчки из любимых произведений издевательски роились в голове и мешали сосредоточиться.       «Нахлынула беспомощность, она почувствовала, что сдаётся, почва уходит из-под ног, и что-то тёплое обволакивает её, лишая воли». Она точно сошла с ума. Никогда прежде ей не приходилось сравнивать себя со Скарлет О’Хара перед поцелуем с Рэттом Батлером, а тут на тебе. Безумие какое-то!       — Ну вот, собственно, мы и закончили! — наведя порядок, нарочито бодро воскликнула Дана и повернулась к уже одевшейся Марине. — Как ощущения?       Та повертела кулаком и демонстративно поморщилась.       — Ну, так себе.       Дана удивлённо вскинула брови.       — Шучу-шучу. Всё замечательно, будто новую руку вкрутили! — Марина не выглядела растерянной или смущённой, казалось, она даже приободрилась.       — Могу считать это комплиментом. — Дана слегка улыбнулась.       Марина ненадолго задержала взгляд на её лице, а затем, немного помешкав, что-то выудила из сумки.       — Комплименты комплиментами, но я бы хотела всё-таки отблагодарить вас за неоценимую помощь чем-то осязаемым.       Она положила на стол прямоугольный белый конверт и пододвинула к Дане. Та в ответ широко раскрыла глаза, приняв этот жест за денежное вознаграждение, и кровь внезапно прилила к щекам от страшного негодования.       — Это ещё что такое, немедленно уберите!       Марина на секунду опешила от резкого восклицания, но, быстро сообразив, как выглядит конверт в данном контексте, вдруг искренне рассмеялась.       — Да нет же, вы не поняли! Это билеты на концерт! Я выступаю с филармоническим оркестром в конце недели. И хотела бы вас пригласить.       Дана, осознав нелепость своей реакции, прикрыла рот ладонью, извиняющимся жестом взяла конверт и прижала к груди.       — Ой, простите! Я подумала…       — Полезно знать, как вы относитесь к материальной благодарности, — усмехнулась Марина.       — Просто это было бы не совсем корректно…       — Не беспокойтесь, я не успела обидеться. Так вы придёте?       — Разумеется! — выпалила Дана, даже не раздумывая.       — Я буду очень рада вас там видеть. Приходите с… мужем, наверное?       — Я приду. Вы столько рассказывали о своей гениальной игре, что грех будет не оценить воочию.       — Наглая клевета, я ничего не рассказывала! — притворно возмутилась Марина. — Это всё Ирина Николаевна меня нахваливала, не путайте. Но оценить вы, конечно, должны.       — Всенепременно.       Они вновь застыли, устремив друг на друга внимательный взгляд.       — Ну что ж, — Марина первой нарушила молчание, — ещё раз спасибо, вы не представляете, какую услугу оказали культурной репутации страны.       — Ну что вы, что вы, — шутливо махнула рукой Дана и, провожая, подошла с ней к двери.       Не зная, как попрощаться — объятия были бы в высшей степени не к месту после недавнего момента, — Марина просто протянула ей руку. Дана приняла рукопожатие, и, несмотря на то, что она уже сотни раз касалась Марины за время лечения, даже этот контакт вызвал в ней лёгкую дрожь.       — У вас есть любимое классическое произведение? — вдруг спросила Марина, мягко придерживая её руку.       — Третье «Утешение» Листа, — ответила Дана, поразмыслив немного. — Оно напоминает мне о чём-то, чего никогда не было, и о местах, в которых я никогда не была.       Марина понимающе кивнула и, отпустив её руку, спиной сделала два шага к выходу:       — Понятно… Я буду ждать вас, приходите обязательно, — и, получив ответный кивок, вышла.       Рабочий день казался Дане бесконечным: вспоминая их последний разговор, она была очень взволнована перспективой снова увидеть Марину уже завтра. Она не знала, удастся ли им поговорить, или всё ограничится лишь наблюдением из зала. В конце концов, Марина просто из вежливости могла сказать, что присутствие Даны для неё важно. Но одно Дана знала точно: эта девушка каким-то непостижимым образом успела проникнуть к ней под кожу и будет очень непросто избавиться от потребности видеть её так же регулярно, как уже стало привычным. К тому же доктор Вознесенская устала противиться наваждению, и было даже интересно, куда это всё может привести.