Пропущенная нота

      После оглушительно успешного концерта, в котором зрители наверняка сбили себе все ладони от бурных оваций, в холле филармонии царило оживление. Организаторы устроили грандиозный банкет в честь дня рождения дирижёра выступившего оркестра. Представители столичной интеллигенции, художники, артисты, просто творческие люди, а также сами музыканты и те из зрителей, которых любезно попросили остаться после концерта — в основном родственники и друзья исполнителей, — весело делились между собой впечатлениями в просторном и светлом помещении. Столы, покрытые белоснежными скатертями, ломились от яств, а нарядные гости находились в прекрасном расположении духа, ожидая виновника торжества.       Дана с мужем тоже оказались в числе «избранных», благодаря отметкам на билетах. Гия, которому давно пора было отдохнуть от изнуряющего труда в больнице, получил истинное удовольствие от полуторачасового марафона классической музыки и тоже был в отличном настроении. Стоя среди прочих с бокалом хорошего импортного вина, он бодро общался со встреченным там же коллегой-хирургом, и они активно обсуждали расписание симпозиумов на этот год.       Дана стояла рядом с ними, но в разговоре практически не участвовала, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного и услышанного, ведь этот концерт превзошёл все её даже самые смелые ожидания.       Согласно билетам, подаренным Мариной, им достались самые престижные места на центральном балконе, где расстояние до сцены хоть и было значительным, но зато восприятию не мешали сотни голов впереди сидящих. Оттуда Дане отчётливо был виден каждый инструмент на сцене и особенно детально — роскошный чёрный рояль в её середине.       Пианистов в ходе концерта было несколько, но самый длинный и важный отрывок в конце программы исполняла именно Марина. Та самая Марина, которую Дана привыкла видеть в обычном человеческом обличии на запланированных лечебных сессиях в будние дни. Несомненно, прекрасная, необыкновенная, но всё же очеловеченная девушка на сцене была подобна богине. И даже если опустить яркость её образа — а потрясающее чёрное платье, в котором она вышла и царственно прошлась из-за кулис к роялю, заставило разинуть рты большинство зрителей в зале, — печать чего-то необыкновенного, почти сверхъестественного, таинственного, необъяснимого и властно влекущего к себе, лежала на игре этой девушки и на ней самой.       Даже Гия, слегка присвистнув, прошептал на ухо жене:       — Ничего себе у тебя пациентки, родная!       Дана смотрела во все глаза в том же направлении, что и весь зал, и лишь слабо кивала ему в ответ. Она была поражена не столько эффектным появлением, хотя и им, безусловно, тоже, сколько степенью продемонстрированного далее таланта и виртуозности. Ирина Николаевна не соврала — её подопечная обладала редчайшим дарованием.       Дана довольно часто и с большим удовольствием посещала концерты классической музыки, ибо данный жанр помогал освободить голову и облагородиться, но никогда её так не изумляло какое-то отдельное выступление.       В ходе концерта звучали разные произведения: хорошо известные публике и менее популярные, динамичные и тягуче-медленные. Дана, обладая некоторыми познаниями в классическом репертуаре, ведь в школе когда-то и сама занималась игрой на фортепьяно, без труда узнала Мусоргского, Шуберта, Дебюсси и Стравинского. Но в течение концерта не могла не подмечать про себя, что другие пианисты играли в каком-то неуместном надрыве и псевдопафосе, постоянно наклоняясь к клавиатуре. И излишними телодвижениями они немного смазывали общее впечатление о себе. В отличие от Марины, которая сидела ровно, абсолютно спокойно и даже в самых быстрых темпах прекрасно слушала и контролировала свою игру. Её красивые, изящные пальцы вытворяли с клавиатурой что-то совершенно невероятное, и музыка лилась из рояля каскадным водопадом. Марина, казалось, не прикладывала никаких усилий к созданию такого потрясающего звукового объёма, и он образовывался сам собой, просто из воздуха. Дана восторженно следила за ней, вслушиваясь в каждую сыгранную ноту, всматриваясь в каждое точное движение. Марина, по её мнению и настолько объективно, насколько возможно было в её положении судить, выделялась среди всех, была абсолютной и недосягаемой звездой, способной творить волшебство…       По завершении общей программы зрители щедро одарили аплодисментами всех музыкантов, но когда пришла очередь Марины кланяться, зал буквально взорвался. Ей рукоплескали стоя, то и дело выкрикивая восторженные «Браво!» со всех концов зала, и продолжалось это довольно долго. Неудивительно, что на бис затем из всех пианистов вышла именно она.       Наступила оглушительная тишина. Уже без сопровождения оркестра, музыканты которого сидели чинно опустив головы, в томной темноте зала мягким и нежным вступлением зазвучало то самое Третье «Утешение» Ференца Листа, о котором они говорили в свою последнюю встречу почти неделю назад.       Абсолютный восторг, удивление и восхищение, главенствующие в сознании Даны в течение концерта, сменились каким-то уж совершенно необъяснимым душевным волнением, пока она наблюдала, как Марина играет настолько сложное произведение с закрытыми глазами и как блаженно умиротворённо выглядит при этом её лицо.       Музыка разливалась в пространстве, заполняя собой всё вокруг. Казалось, стало даже меньше воздуха, которым можно дышать, чтобы совладать с нервным ознобом, прокатывающимся по коже. Дана не понимала, что с ней происходит, — то ли синдром Стендаля настиг её от переизбытка эмоций и красоты любимого музыкального произведения, то ли Марина этим исполнением пыталась что-то донести именно до неё. То, что Дана и так подозревала, но страшно боялась осознать…       Так или иначе, когда мелодия завершилась так же плавно, как началась — пришла издалека и утекла обратно вдаль, — зрители, вскочив со своих мест, вновь разразились громкими аплодисментами, а Дана ощутила, как по её щекам текут слёзы.       — Кого я вижу! — от хаотичных и волнительных размышлений Дану оторвал возглас Гии в адрес проходящей мимо женщины в элегантном платье. — Анфиса Михайловна! Да тут, кажется, концерт ко Дню медработника случился, а мы и не поняли! — рассмеялся он и похлопал по плечу рядом стоящего собеседника, того самого хирурга, которого повстречал здесь ранее.       — Здравствуй, Гия! — Женщина обрадовалась не меньше и поспешила подойти к компании. — Сколько лет, сколько зим! Совсем про нас забыли в своём кардиологическом!       — Да ну что вы, как забыть свою первую больницу? — Они дружественно приобнялись. — Всегда в моих мыслях, даже не сомневайтесь. Это моя супруга, Дана, — представил он, и Дана, кивнув, вежливо ей улыбнулась. — А это Анфиса Михайловна — администратор в первой городской, в которой я проходил своё, так сказать, становление лет пятнадцать назад. Ну, вы, Анфиса Михайловна, — он вновь повернулся к женщине, — просто потрясающе выглядите, совсем не изменились! А здесь какими судьбами?       — Моя дочь сегодня выступала в качестве приглашённой пианистки к оркестру, — с гордостью объявила Анфиса Михайловна. — Не пропускаю ни одного её концерта, она у меня настоящая звезда.       Дана удивлённо подняла брови. Марина была единственной девушкой среди мужского коллектива пианистов сегодня, так что речь сейчас точно шла о ней. Приглядевшись повнимательнее к женщине, Дана действительно уловила некоторое физическое сходство. Но оно присутствовало скорее эфемерно — во всём и ни в чём одновременно. Анфиса Михайловна была, что ли, проще, приземлённее, хотя, несмотря на возраст, было ясно, что в молодости она мало чем уступала дочери в привлекательности. Но типажом они всё же отличались: в матери не таилось опасности и не сквозило чувственности в каждом жесте. Это была обыкновенная, простая и симпатичная женщина средних лет, причём довольно разговорчивая, в отличие от той же Марины. Неудивительно, наверное, что они избрали по жизни такие разные профессии, ибо личности их, сразу видно, сильно разнились.       — Слушайте, точно! — Гия хлопнул себя по лбу. — Я же помню, ваша дочурка ещё маленькой бегала на занятия постоянно, вы её и отводили.       — Время летит, — покачала головой Анфиса, — она уж совсем взрослая.       — Представляешь, как тесен мир, а, родная? — Гия обратился к Дане, и, когда Анфиса в непонимании взглянула на них, та пояснила:       — Я лечила Марину в прошлом месяце от синдрома карпального канала.       — Да вы что! Так это были вы! — Анфиса Михайловна, не на шутку разгорячившись от такой новости, тут же принялась пожимать Дане руки. — Вы просто не представляете, как ей помогли, буквально спасли!..       — Ну что вы, ничего особенного я и не сделала, — отвечала Дана смущённо.       — Сделали, ещё как сделали. Она девочка очень чувствительная и ранимая, и если бы эту напасть не удалось исправить, даже не знаю, что бы могло быть. Она так переживала, хоть и старалась не показывать, но сердце просто кровью обливалось, невозможно было на неё смотреть…       — Ну, главное, всё закончилось хорошо, — Гия приобнял Дану за плечи, — зато все эти перипетии позволили состояться такой неожиданной встрече, а?       — Не говорите, а знаете, у нас в больнице как раз…       Анфисе Михайловне не удалось договорить, потому что по холлу пронёсся гулкий шёпот:       — Вот она, вот она.       Все обернулись на винтовой лестничный пролёт, на котором появилась Марина в сопровождении отца и Алика Белоусова.       Она была уже в другом, менее экстравагантном, но всё ещё ярком наряде, и, спустившись, тут же была окружена галдящими поклонниками.       — Просто потрясающе, вы невероятно талантливы, Марина Эдуардовна! — щебетала полная женщина с пышной причёской и гигантскими серьгами в ушах.       — Ваша виртуозность — это планетарный уровень, — замечал худосочный интеллигентный мужчина в очках.       — К тому же вы ещё настоящая красавица! — выкрикнул молодой человек, который безуспешно пытался протиснуться поближе.       Восхищённые возгласы звучали наперебой друг другу, и Марина благодарила каждого, спокойно кивая головой. Принимала похвалы и превозносящие отзывы о себе и своём выступлении, как делала это всегда, — прекрасно осознавая, что благодарные зрители не льстят — это их искренние эмоции. В руках у неё моментально собралось несколько массивных букетов, которые хотелось поскорее куда-нибудь сгрузить. Алик любезно принял их на себя и аккуратно разложил на красивом мраморном столе. Он носился вокруг неё, словно лакей, и делал всё, чтобы угодить. Хотя сам был таким же участником концерта, как и она. Он играл сегодня первым среди четверых и был достаточно неплох для своих ограниченных способностей. Марина считала, что Алик всегда действует слишком буквально, играет нота в ноту, как прописано, без души, и не очень понимала, почему Эдуард Романович с его-то глубинным пониманием музыки носится с этой, в общем-то, посредственностью и старательно протаскивает наверх.       Навязчивая галантность Алика и забота о её комфорте в данный конкретный момент означали только одно: он стремился показать в собравшемся высоком обществе, что приходится близким человеком, что Марина связана с ним не только по работе в консерватории. Раньше её забавляли подобные выкрутасы с его стороны, но сейчас она едва сдерживала раздражение от такой липучести.       — Алик, не части, — почти прошипела она ему, когда Белоусов подставил ей руку, чтобы пройти вперёд.       Эдуард Романович одобрительно поглядывал на них, параллельно общаясь уже со своими знакомыми. Всё для него лично сегодня прошло очень гладко, и он понимал, что в Варшаве его дочь будет претендовать на самое первое и призовое место. Неприятность с руками Марины успешно миновала, и на горизонте маячил только успех и заслуженное признание упорного труда и работы. Если бы ещё удалось связать их с Аликом, его протеже, и наконец обуздать её бешеный характер…       — Зря в программу был включён Стравинский. — В качестве приглашенного эксперта Эдуард Романович имел право выражать своё мнение открыто и без обиняков прямо в лицо именитому дирижёру.       — Он звучал слишком современно в сегодняшнем репертуаре, — тут же согласился Алик.       — Существуют вековые правила, которым до сих пор обучают в музыкальных школах и училищах…       Марина едва заметно закатила глаза: «Понеслось…»       — …когда не слышно ясно различимого мажоро-минорного сочетания; если одновременные сочетания звуков мы не можем мысленно уложить в хорошо знакомые разновидности трезвучий и септаккордов, то такая музыка сразу идентифицируется как чуждая…       Отца снова увело в нравоучения, и Марина, рассеянно слушая его разглагольствования, и не ждала, что он, вторя слушателям и коллегам, будет нахваливать её перформанс. Вместо этого она искала глазами среди гостей того единственного зрителя, ради которого выворачивалась сегодня наизнанку. Она знала, чувствовала, что в течение выступления на неё смотрели, за ней следили светло-карие глаза. Хоть им и не удалось пересечься до начала концерта, Марина точно знала, что Дана находилась в зале, и выдала специально для неё чуть ли не самое лучшее выступление в своей карьере. Для неё же сыграла на бис, отдав всю себя и позволив языку музыки рассказать о накопленном в душе и сердце, выплеснуть разом те чувства, что окончательно обрели форму в её сознании и нуждались быть выраженными. Никакие теории и обсуждения, даже критика, не могли бы уличить её в нечистоте замысла…       Нашла. Дана стояла рядом с крупным бородатым мужчиной и держала его под руку. Мгновенная радость вперемешку с острым уколом ревности захватили дух. Стоило признать, что Марина соскучилась и была ни много ни мало счастлива снова видеть Дану.       Должно быть, это и есть муж.       «Симпатичный…» — с некоторой досадой подумалось Марине. Она втайне, но и в шутку, надеялась, что Дана замужем за каким-нибудь неприятным, возможно, пожилым и полным толстосумом. Однако на деле, хоть супруг и выглядел старше, был довольно свеж и обаятелен. Они стояли так близко, как собственно и полагается супругам, и общались в компании с другими людьми. В какой-то момент, рассмеявшись чему-то, он притянул к себе её руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Марина с некоторой досадой отвела взгляд от этой милой сцены и только тогда заметила, что среди весело беседующих стоит и её мама.       Та приветственно помахала Марине рукой и подозвала к себе.       — Доча, смотри, кого я встретила! — воскликнула она, когда Марина безо всяких зазрений совести оставила свою компанию и подплыла к маминой.       — Добрый вечер. Здравствуйте, Дана Васильевна. — Она вежливо кивнула в восхищении смотрящим на неё присутствующим, но взгляд красноречиво задержала на Дане.       — Здравствуйте, Марина! — Голос Даны был слегка взволнованным, но улыбалась она, как всегда, открыто и искренне, той самой улыбкой, которая сводила Марину с ума с самой первой их встречи.       После того как всех друг другу представили и прозвучали любезные похвалы артистке, тут же завязался светский и ни к чему не обязывающий разговор, в котором Анфиса Михайловна рассказывала о «совместной службе» в середине 60-х, а Гия весело комментировал её воспоминания. Слушая и наблюдая за ним, Марина не могла не отметить, что он действительно был довольно приятным мужчиной и чисто объективно они с Даной очень хорошо смотрелись вместе. Но ничего хорошего от этого факта она не испытывала.       Всё ещё разгорячённая успешным выступлением и окрылённая признанием публики, она открыто следила глазами за Даной, не в силах оторвать от неё взгляда, прекрасно понимая, что смущает её, заставляет чувствовать себя неловко, но не было сил себя сдерживать. Они не виделись чёрт знает сколько, хотелось поговорить, спросить, как дела, вернуть ощущение её присутствия в своей жизни. Хотелось чего-то ещё… Гораздо большего.       Врачи тем временем совсем углубились в тему и разговорились о своём, поэтому Марина, улучив момент, наклонилась к Дане и тихо спросила:       — Не хотите прогуляться? Я могу провести вам небольшую экскурсию по кулуарам.       Дана удивлённо повернула к ней голову:       — Правда?       Марина лишь ухмыльнулась и, немного отойдя, жестом пригласила пойти за ней.       Дана не стала ломаться, вынырнула из-под руки мужа и, быстро сказав ему что-то и извинившись перед остальными, поспешила присоединиться к Марине, не имея понятия о том, что та задумала.