Пропущенная нота

      Они стояли прямо на сцене, и Дана в восхищении наблюдала огромный пустующий зал с непривычной перспективы. Белые колонны, бордовый бархат — всё это напоминало греческий храм.       — Потрясающе, — с благоговением выдохнула она, и в зловещей тишине даже послышалось эхо. — Какое, должно быть, напряжение испытывает артист, выступая в таком великолепном месте…       — Я, вообще-то, не любитель помпезных концертов и торжественных мероприятий, — отозвалась Марина, прогуливающаяся рядом, — больше по душе скромные, камерные выступления, где чувствуется непосредственный контакт с публикой.       — Уж поверьте, сегодня контакт чувствовался самый что ни на есть! — ответила Дана, стараясь не звучать слишком уж восторженно. Она повернулась к Марине, присевшей на банкетку возле того самого рояля.       — Вам понравилось? — та смотрела, как всегда, в упор, не оставляя путей к отступлению.       Дана слегка улыбнулась, но не стала отвечать сразу. «Да, понравилось» — не выразило бы и самой малой толики испытанных впечатлений, а растекаться банальностями, подобно десяткам рядовых зрителей, совсем не хотелось.       В обществе друг друга они провели уже не менее получаса, совершенно позабыв о своих спутниках на вечер. Не спеша прохаживались по концертному комплексу, беседовали о разном. Марина рассказывала об истории своих выступлений здесь в составе различных ансамблей и оркестров, а Дана искренне негодовала: «Почему такой талантливой пианистке не дают закрыть один из залов для сольного концерта?»       Вдали от шумного банкета, по дороге им так никто и не встретился. Дане казалось, что они находятся где-то за пределами своих обычных жизней; совершенно одни и не связаны никакими обязательствами во внешнем мире. Они шли медленно, близко, не имея никакой конечной цели на своём пути, и то и дело их руки и плечи, соприкасаясь, отправляли разряды электричества по всему телу.       Весь этот вечер был наполнен для Даны чрезвычайно яркими эмоциями. Казалось, за всю жизнь ей не приходилось их испытывать в таком количестве и разом. Она с трудом сохраняла спокойствие, то есть спокойный вид и выражение лица, даже находила в себе силы непринуждённо улыбаться, но внутри всё шумело и клокотало — так она была взволнована происходящим.       Со стороны их разговор, казалось, течёт гладко и легко, как и раньше, но тем не менее в воздухе витало некое напряжение, которое трудно было описать словами. Носило оно отнюдь не тревожный характер, а скорее давало ощущение некоего предвкушения. Преследовало чувство, что этот вечер и это место значат гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Не хотелось, чтобы он заканчивался, не хотелось расставаться снова, на этот раз без обозримой даты новой встречи. Поэтому они шли медленно, растягивая каждую минуту до бесконечности, тихо разговаривая, смеясь, растворяясь в приятных переживаниях.       Дана, пройдясь между рядами оркестровых стульев с лежащими на них инструментами, подошла к роялю и провела рукой по покрытому лаком гладкому дереву.       — Скажите честно, вам и правда нужно ещё одно подтверждение того, что вы исключительно одарены? — спросила она, нарушив наконец тишину после заданного Мариной вопроса.       — Честно? — Марина встала и сделала пару шагов к тому месту, где стояла Дана. — Ещё одного не нужно, нет.       Она остановилась в непосредственной близости, чётко ощущая тонкий запах духов и угадывая участившееся дыхание по едва заметно вздымающейся груди.       — От вас мне бы хотелось услышать другое… — Марина не хотела больше ходить вокруг да около — небеса наградили её совсем крошечным лимитом терпения во всех сферах жизни — и решила идти ва-банк. — Причём не только и не столько о музыке…       Голос звучал тихо, но твёрдо, когда Марина осторожно взяла Дану за руку, всё ещё лежащую на крышке рояля. В конце концов, если за такую наглость она получила бы хоть мельчайший намёк на отрицание — то на этот раз точно, раз и навсегда, бесследно бы исчезла из жизни доктора Вознесенской и не посмела бы её больше тревожить. Но ответная энергия, исходящая от Даны, не оставляла места сомнениям. Марина доверяла своей интуиции, а та истошно орала, что ошибки быть не может и стоит поставить всё на зеро, причём прямо сейчас. Потому что, очевидно, самой Дане смелости на это не хватало.       Их тянуло друг к другу словно магнитом, пора было уже принять этот простой факт. Марина его приняла практически сразу, не тратя сил на бесполезную борьбу с самой собой и своими чувствами, — но о том, что творилось в голове у Даны, она по-прежнему могла только лишь догадываться. Многочисленные и долгие недели, что Марина провела не в силах выбросить её из головы, всё чётко определили, оставалось расставить точки над i.       — Так что вы думаете, — голос Марины даже слегка охрип, — обо всём этом?       Дана, до этого стоявшая к ней полубоком и вперившая распахнутый взгляд куда-то в пустоту, медленно повернулась. Руку при этом она не отдёрнула, что не могло не вселять радостную надежду.       Дана посмотрела на неё, слегка задрав голову из-за разницы в росте, забыв, что нужно иногда моргать. Да и дышать, казалось, она вдруг тоже разучилась. Сердце гулко стучало в висках, отдаваясь эхом по всему телу. Они так и стояли — молча, держась за руки, впитывая тепло друг друга через кожу и изнывая от дикого волнения во взглядах.       Марина, наконец решившись, едва ощутимо провела пальцами по её щеке и, заправив выбившуюся прядь волос за ухо, немного приблизилась. Она сознательно медлила, потому что хотела на последнем рубеже дать Дане самой определиться, что делать дальше, и удостовериться теперь уже окончательно.       У Даны никаких мыслей не было, был лишь один всепоглощающий порыв, который не имело смысла более сдерживать. Время замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Наступила глухая, вакуумная тишина, когда она, преодолев оставшееся между их лицами коротенькое расстояние, осмелилась сделать то единственное, чего до острой боли хотелось обеим.       Их губы соприкоснулись. Сначала едва ощутимо — в охватившей всю её сущность внезапной панике Дана застыла в неуверенности. Но Марина, получив столь желаемое, больше не собиралась отступать. Теперь уже никогда. Она аккуратно притянула Дану к себе, обняла за талию и успокаивающе провела ладонью вдоль, расслабляя, передавая через ткань платья тепло кожи и уверенность в том, что происходящее абсолютно правильно и закономерно. Лишь одно глупо, что они не делали этого раньше — не обнимали друг друга так чувственно, не дышали одним заряженным воздухом, не касались так волнующе. Марина углубила поцелуй, провоцируя неконтролируемые всплески эйфории. Всё было так, как она и мечтала, — мягкие губы послушно раскрылись навстречу её, руки робко обвили шею — Дана инстинктивно прижалась к ней в совершенно естественном стремлении быть ближе. Страх исчез, уступил место зародившемуся в глубинных недрах и стремительно рвущемуся наружу порыву почувствовать больше и прямо сейчас.       В ушах шумело, голова кружилась, дыхание заходилось, и поцелуй всё набирал обороты, очень скоро перестав быть невинным и провоцируя такое жгучее и пульсирующее желание, что хотелось чуть ли не плакать от нетерпения. Растворившись полностью в этом моменте, Дана, опершись спиной о рояль, издала приглушённый стон, будучи неспособной себя сдержать, когда Марина, прижавшись теснее внизу, переместилась с её губ на шею в горящем страстью объятии. Дана и подумать не могла, что её тело способно так чувственно реагировать на касания и поцелуи, — подобного с ней попросту никогда не случалось. Не случалось полностью отключиться и поддаться простым инстинктам, не случалось так сильно чувствовать и хотеть другого человека и позволять ему отнюдь не безгрешные прикосновения к себе.       Когда очередная волна сумасшедшей возбуждённости накрыла сознание, в голове вдруг чётко и совсем незвано вырисовалась картина маслом: она стоит на сцене Государственной филармонии и, будучи замужней, приличной женщиной, беззастенчиво целует и чуть ли не отдаётся… другой женщине.       Дана будто увидела себя со стороны — сгорающую от вожделения, готовую на всё, чтобы хоть немного утолить жажду, и образ этот предстал перед глазами во всём своём отчаянном безумии. В голове что-то щёлкнуло, переключилось, вернулось в реальность, словно придя в сознание, Дана, приложив нешуточные усилия воли, всё же прервала контакт и отпрянула от Марины, резко отойдя на безопасное расстояние. Не сделай она этого сейчас, бог знает, куда бы их понесло дальше. А обе, что скрывать, хотели этого «дальше» каждой клеточкой, и только разум, беспокойный и трезвый, был способен остановить стихийный порыв и не позволить натворить глупостей в самом неподходящем для этого месте.       Марина, должно быть, ожидала подобной реакции, потому что, как только Дана отошла от неё, тут же выпрямилась и неторопливо расправила на себе одежду и растрепавшиеся волосы. Она увлеклась, не сумела вовремя остановиться, но сожалений по этому поводу никаких не испытывала.       Дана стояла чуть поодаль, отвернувшись, закрыла лицо ладонями и старалась привести в порядок дыхание. Щёки горели алым пламенем. Первой мыслью было бежать, бежать без оглядки, но она всё равно не помнила дороги обратно. Да и явиться в таком состоянии перед Гией и остальными было не самой хорошей идеей. Сказать тоже было абсолютно нечего. Ей было стыдно, страшно, хотелось провалиться сквозь землю. Поэтому она так и стояла, спрятав лицо в руках и не решаясь ничего предпринять.       В зале было по-прежнему очень тихо — ни шороха, ни звука. Оставалось лишь молиться, чтобы никто не стал случайным свидетелем такой необычной сцены, которая сама и развернулась на сцене. Только этого не хватало для полного счастья.       — Что ж… — совершенно будничным тоном вдруг произнесла Марина, нарушив неловкое молчание, — после такого глупо было бы продолжать обращаться друг к другу на «вы»…       Она едва сдерживала торжествующую улыбку, не хотелось накалять обстановку и ещё больше смущать бедную Дану, которая, казалось, вот-вот может упасть в обморок. Стало как-то холодно и одиноко без её рук и объятий, но губы всё ещё горели обоюдным и огненным поцелуем, утверждающим все её безумные предположения. Не показалось и не сошла с ума — она нравилась Дане, так же как и та ей, и карие глаза не обманывали, в них никогда не было даже малейшего намёка на простую дружбу, нет. То были искры неодолимого влечения, и вот, наконец, ему дали вырваться наружу.       Спустя ещё некоторое время, не получив ответа, Марина добавила:       — Нам, пожалуй, пора возвращаться к гостям…       На этот раз Дана кивнула, но всё ещё не показывала лица. Сердцебиение понемногу приходило в норму, постепенно возвращалось самообладание.       — Прости меня, пожалуйста, — тихо сказала Марина, вновь приблизившись, но не осмеливаясь прикоснуться, — я больше так не буду, — прозвучало совсем несерьёзно.       Спустя несколько минут они вновь шли по тем самым коридорам, уже в обратную сторону, на этот раз в полной тишине. Шум в зале торжеств становился всё громче по мере приближения, и обе отчётливо понимали, что жизненные пути их обеих в этот самый вечер совершили какой-то немыслимый кульбит и ничего больше не будет как прежде.