Пропущенная нота

      Осень полноправно хозяйничала в столице проливными дождями и промозглым ветром. Темнеть вдруг стало гораздо раньше, что не лучшим образом сказывалось на общем настроении, но укоротившиеся дни не мешали городу кипеть и бурлить жизнью. Активная подготовка к предстоящей Олимпиаде заряжала энергией и энтузиазмом каждую сферу деятельности, повсюду возвышались новые постройки и деревянные реставрационные леса. Работа по наведению красоты спорилась, а в воздухе царило ожидание грандиозного праздника и чего-то необычайно интересного, что разбавило бы уже давно заржавевший механизм жизнесуществования советских людей. Телевидение и пресса трубили лишь об этом в каждом выпуске и тираже, а все разговоры на кухнях так или иначе сводились к тому, как планировалось «зачистить» город от сомнительных элементов и сделать вид, что не существует никакого дефицита, — всё для поддержания имиджа великой Родины.       По утрам, как и обычно, толпы добросовестных граждан спешили на работу, раздражённо отмахиваясь от сонливости, чтобы поздним вечером, такими же уставшими и хмурыми, разбрестись по домам.       Дни плавно перетекали один в другой.       С памятного концерта их минуло несколько. Дана не считала, да и всё вокруг происходящее благополучно проплывало мимо неё, настолько она была погружена в свои переживания. По ночам, лёжа в постели рядом с мирно спящим мужем, она вновь и вновь прокручивала в голове воспоминания о Марине, силясь понять, в какой момент искренняя заинтересованность вдруг превратилась в не что иное, как влечение.       Всё то, чему Дана пыталась сопротивляться и отказывалась формулировать в слова, обрело тем вечером черты реальности. Она, кажется, влюблена. Причём окончательно и бесповоротно. Прекрасное, окрыляющее чувство вселяло, кроме прочего, ужас и откровенную панику.       Мечты юности о большой любви и страсти по мере взросления бесследно забывались. Уже очень давно она приняла для себя тот факт, что глупые, хоть и увлекательные, классические и современные романы обо всём подобном, которых она когда-то начиталась, не имеют ничего общего с действительностью. Неуёмная романтичность её натуры была безжалостно придавлена тяжестью быта и осознанием того, что жизнь есть сплошная серая проза, которую надо просто жить: выполнять свои обязанности, быть полезной семье и обществу, — и тогда, возможно, можно будет считать свою миссию на Земле успешно выполненной. Она уж точно никак не ожидала, что в тридцать лет, живя хорошо устроенной и спокойной жизнью, где каждый следующий шаг был задолго предсказуем и каждое решение запланировано и очевидно, она вдруг ни с того ни с сего провалится в кроличью нору и попадет в зазеркалье, где правят бал настоящие вихри чистых, ничем не прикрытых эмоций и полное отсутствие разума и логики, которыми она всегда и везде старалась руководствоваться.       Дана часами ворочалась и не могла заснуть, боясь громкостью своих «греховных» мыслей разбудить Гию. Её бросало то в жар, то в холод от сильнейших душевных терзаний. Только практика в больнице, куда надо было ходить каждый божий день, и телесные болезни, которые никто не отменял, так же как и необходимость её помощи другим людям, помогали немного забыться и на время переставать грызть себя.       «В конце концов, — думала она, когда надоедало пилить свой мозг по кругу, — ничего особо страшного не произошло». То есть, конечно, произошло, но полное затишье и отсутствие какого-либо движения опосля позволяло разыграться фантазии и успокаивать себя тем, что всё произошедшее было не более чем странным сном. Галлюцинацией. Легче было поверить в такой расклад, нежели принять действительность. Ну не могла она довести ситуацию до поцелуев с другой девушкой, не могла влюбиться, будучи давно и счастливо замужем. Такое просто невозможно!              Впрочем всякие попытки трусливо отречься от сложившихся обстоятельств были благополучно сведены на нет, когда в один из редких погожих октябрьских деньков Дана, выходя из больницы, краем глаза заметила знакомый силуэт на скамейке недалеко от входа. По мере приближения силуэт этот стремительно обретал черты человека, который успел истощить всю её нервную систему за последнее время.       Первым возникшим желанием было остановиться и пойти в обратном направлении, а потом и вовсе пуститься наутёк. Но какое-то непонятное чувство толкало Дану навстречу. Она шла, замедлив шаг, выдававший непрошеное волнение. Шла, полуотвернувшись, боясь посмотреть прямо. Холодела изнутри, когда всё же поднимала глаза и ловила на себе внимательный взгляд голубых глаз.       Когда Дана почти поравнялась с ней, Марина, вальяжно сидевшая на скамейке, сложив ногу на ногу, встала и расправила на себе красивый бежевый плащ, слишком, правда, лёгкий для такой погоды, и подошла ближе. Они молча смотрели друг на друга: Дана строго, почти сердито, Марина — так, словно обнаружила на своём пути драгоценный камень и любовалась находкой.       — Зачем ты здесь? — первой нарушила возникшее молчание Дана.       — Ну, для начала, здравствуй. — Марину, кажется, не удивил такой холодный приём, ибо ни один мускул не дрогнул на её лице.       — И тебе не хворать. — Дана от природы не имела способности быть резкой и грубой, но сейчас почему-то хотелось Марину напугать и отвадить. Тщетно. — Так зачем?       — Поверишь, если скажу, что как раз проходила мимо?       — Вряд ли. — Дана нетерпеливо мотнула головой, поправила сумку на плече и, поспешно обойдя Марину, продолжила свой путь. Не очень хотелось, чтобы их видели коллеги и пациенты, динамично сновавшие туда-сюда в конце рабочего дня.       — Нам надо поговорить, ты не считаешь? — Марина пронаблюдала за её движением и тронулась следом.       Дана фыркнула.       — Не о чем говорить, — отрезала, коря себя за трусость.       Хотя великое множество раз представляла себе их разговор и то, как основательно и рационально объяснит Марине, как старший и благоразумный товарищ, все миллионы причин, по которым им не стоит вообще никогда больше видеться, а сейчас откровенно малодушничала.       Присутствие Марины смущало её, заставляло забывать о принятых решениях, о принципах, о приличиях, в конце концов. В голове гудели воспоминания об их поцелуе и о том, что он заставил её почувствовать. А это совершенно не вязалось с её образом уравновешенного и выдержанного человека, врача, женщины. Она злилась на саму себя, а ещё больше на эту наглую и самонадеянную пианистку, очевидно, не страдавшую недостатком храбрости взглянуть в лицо опасности. Злилась, но знала, что долго сопротивляться не сможет. В глубине души Дана ликовала, что Марина всё-таки появилась, спустя столько времени, хотя и не желала этого признавать.       Они шли быстрым шагом по аллее парка — то был самый короткий путь до метро, в которое Дана мечтала запрыгнуть и умчаться подальше отсюда.       У Марины, едва поспевавшей за ней, наконец лопнуло терпение, и она, ухватив Дану за руку, развернула к себе лицом.       — Я сегодня не собиралась пробегать спринт! — громко дыша, воскликнула она. — Перестань так нестись, можно подумать, где-то пожар!       Дана хотела было вырваться и пойти дальше, но передумала под требовательным взглядом. Оставалось только огрызнуться:       — А я не собиралась мёрзнуть тут на улице!       С наступлением вечера температура воздуха довольно ощутимо понизилась, и обе уже явно ёжились от холода.       — Послушай, — примирительно и успокаивающе начала Марина, — я живу буквально в паре кварталов отсюда. Позволишь пригласить тебя на чай?       — Какой ещё чай? — воскликнула Дана, думая про себя, что ей бы точно не хватило моральных сил вот так вот настаивать на чём-то.       — Обычный. Чёрный, горячий чай, — но Марина была сделана словно из камня и настроена очень серьёзно, — я не уйду, пока мы не поговорим и не проясним кое-что очень важное. Почему бы не сделать это в уютной и тёплой обстановке за чашкой чая, м?       — Ты всегда такая напористая?       — Ну что ты ерепенишься, — вздохнула Марина и хитро улыбнулась, проигнорировав вопрос, — Давай, пойдём, холодно ведь, заболеем ещё.       Она отпустила её руку и сама пошла вперёд, не оставляя Дане иного выбора, кроме как пойти следом, чертыхаясь. «Что она опять задумала?»       Через пятнадцать минут они входили в просторную прихожую Марининой квартиры, что находилась в довольно оживлённом квартале почти в самом центре города. Вокруг были сплошные ведомства да институты. Время от времени в связи с какой-нибудь датой, как рассказывала Марина, ЖЭК срочно проводил в их районе «косметический ремонт» — громоздил доски, леса, вёдра, кое-как замазывал цементом щели. Но в целом обстановка царила вовсе не пролетарская.       По дороге они обменивались ничего не значащими фразами, и, несмотря на кошмарную неловкость всей ситуации, Дана отмечала про себя, что ей нравится, очень нравится идти вот так с ней по улице, просто знать, что они вместе, рядом. Они естественно хорошо чувствовали себя рядом друг с другом, это происходило на физиологическом и каком-то химическом уровнях. Невозможно было пытаться это отрицать, вопреки аномальной природе их отношений.       — Ты не говорила, что живёшь одна, — разувшись, удивилась Дана, не обнаружив никого дома.       — Хах, да откуда такое счастье? — усмехнулась Марина. — Я с мамой живу. Хотя мама, кажется, считает, что живёт на работе. Сегодня вот, в ночную.       — А что папа?       — Они в разводе уже лет пятнадцать.       Дана припомнила, что на банкете родители Марины не то что словом не обмолвились, а даже не удостоили друг друга ни единым взглядом. Тогда ей это показалось странным, но некогда было слишком вдумываться.       — Между ними холодная война. Если бы не моя деятельность, они за все эти годы вряд ли бы и пересеклись хоть раз, — пожала плечами Марина и, приняв пальто Даны, аккуратно повесила его на вешалку. — Проходи, располагайся, чувствуй себя как дома, я сейчас.       Пока Марина с чем-то шумно возилась на кухне, Дана бродила по гостиной и рассматривала многочисленные фотографии на полках полированного серванта, украшенного парадным набором сервиза и хрусталя. Вот маленькая Марина, с большим бантиком на голове, держит в руках диплом на фоне концертного рояля, а вот она с родителями на лоне природы, в шортиках и смешной кепочке. Марина-октябрёнок, Марина-пионер. Марина-подросток с длинными косами и очередным победным трофеем. Много подобных фотографий украшало всю комнату. Сразу понятно, что родители очень гордились своей единственной дочерью.       На всех фотокарточках, когда бы они ни были сняты, были ли чёрно-белыми, сепией или цветными, была заметна та самая серьёзность во взгляде, его холодность и даже какое-то высокомерие. И Дана, глядя на них, не могла отрицать, что более чем польщена тем, что на неё Марина смотрит совершенно иначе.       Комната была обставлена типовым образом: румынский жилой гарнитур (у Даны самой в гостиной была другая вариация этого же комплекта), массивный обеденный стол с несколькими стульями вокруг, диван с нарядным покрывалом, пара кресел на конических ножках, ну и солидный ламповый телевизор «Рубин» на комоде, возвышающийся перед ними. Действительно, уютно.       — А вот и чай. — Марина вошла в комнату, держа в руках объёмный деревянный поднос с чашками, вазочкой варенья и эклерами.       — Зря ты беспокоишься, — ради приличия проговорила Дана. Она всё ещё не могла поверить, где находится и как легко Марине удалось сменить вектор её настроения с сердитого и непреклонного до какого-то авантюрного.       Марине же самой плохо удавалось скрывать воодушевление, вызванное присутствием Даны в её квартире.       — Ну что вы, всё ради дорогого гостя! — проговорила она елейным голоском, а потом добавила нормальным, кивнув на стул: — Присаживайся.       — Интересные косички, такой милый и серьёзный ребенок. — Дана указала на фотографию в старинной рамке, где дошколёнок Марина стоит с огромными буханками хлеба и пронзительно смотрит в объектив.       — Ты так думаешь? — Марина, разложив на столе угощения, игриво собрала волосы и разделила их на две части. — Могу снова заплести и попробовать быть милой.       Дана посмотрела на неё и в притворной задумчивости, сдвинув брови и наклонив голову, хмыкнула.       — Нет, не получится. Милость куда-то бесследно испарилась. Осталась только наглость, — не удержавшись, поддела она.       Марина в ответ улыбнулась, пожала плечами и тряхнула головой, возвращая свои длинные тёмные волосы в естественное положение.       Они некоторое время спокойно и как ни в чем не бывало пили чай, закусывая пирожными, аки закадычные подружки в гостях. Смотрели друг на друга, улыбались, иногда подшучивали и хихикали. Время шло — всё ещё ничего не было понятно.       Наконец, будто поставив себе условный обратный отсчёт, Марина сделала последний глоток, со звоном опустила чашку на блюдце и развернулась всем корпусом к Дане. Откашлялась.       — То, что произошло тогда после концерта… — решительно начала она, не желая больше оттягивать.       Но Дана не дала договорить, отодвинула от себя чашку и резко встала.       — …было ошибкой! — поспешила вставить и отошла к окну.       — Разве? — Марина тоже встала и пошла за ней.       — Я понять не могу, — негодующе воскликнула Дана, снова злясь, — ты чего добиваешься от меня?!       — Это слишком обширный вопрос, — хмыкнула Марина.       — Разве? — повторила её тон Дана и отвернулась. Прямолинейность Марины и её постоянное стремление к открытой коммуникации, без обиняков, не переставали удивлять.       Солнце в незашторенном окне садилось за большие дома и напоследок наполняло комнату неспокойным, красноватым светом. В открытую форточку доносились звуки улицы: клаксоны автомобилей, какая-то суета. Зажигались фонари. Но они словно находились в изолированной крепости, и ничто мирское их сейчас не касалось.       — Так нельзя, это неправильно, — тихо сказала Дана, и в голосе её сквозило отчаяние.       Марину буквально распирало, хотелось чуть ли не кричать, что ей вообще плевать на то, что правильно, а что нет. Что она уже потеряла все свои тормоза и ведёт себя, как никогда не бывало прежде: бегает за кем-то, уговаривает. Что она сошла с ума. И больше всего ей хотелось утащить в это безумие и Дану — целиком и полностью, безраздельно заполучить её только для себя. Но Дана была, судя по всему, натурой довольно хрупкой и деликатной, не хотелось её пугать вот так сразу проявлениями своего эгоистичного характера. Поэтому вместо криков Марина, усмирив себя и глубоко вздохнув, медленно подошла к ней и осторожно опустила руки на плечи, провела вниз и, сплетя пальцы со своими, мягко приобняла.       — Если ты не хочешь, просто скажи, — проговорила она. — Я не буду тебя заставлять, просто скажи, что не хочешь… И, если так, я исчезну, обещаю.       Дана молчала, опустив голову. Перед ней стоял, наверное, самый сложный выбор в жизни. Конечно же, она хотела, чтобы Марина вот так её обнимала и шептала что-то на ухо, просто находилась рядом. И дальше, и больше… Пульсация, пробегавшая по всему телу от всего лишь невинного объятия, заставляла думать, что до этого момента она не жила, а просто существовала. Но как она могла отказаться от всего, что было, есть и важно в её жизни в угоду импульсам?       Марина по-прежнему обнимала её сзади, держала за руки, ничего лишнего не предпринимая, и терпеливо ожидала ответа. Дана, не разрывая контакта, повернулась в её руках и наткнулась на почти умоляющий, гипнотический взгляд любимых голубых глаз.       В какую-то секунду что-то будто щёлкнуло в голове, и она вдруг почувствовала дичайшую усталость от напряжённых мыслей и безрезультатной борьбы. Может, стоило бы попробовать отпустить ситуацию и перестать себя мучить? Может быть, и да.       — Нет… — едва слышно произнесла она, — исчезать не надо…