11
24 ноября 2022 г., 00:10
— Дорогие мои! — Ирина Николаевна поднялась на сцену и обратилась ко всем присутствующим студентам и педагогам. — Я только что говорила с Варшавой, всё готово, нас ждут в начале следующей недели. Посему хочу предложить представителям нашей драгоценнейшей делегации, — она посмотрела на Марину, сидевшую на банкетке задом наперёд и внимательно слушавшую, — сделать передышку, дать рукам и голове отдохнуть. Полагаю, нас всех уже слегка подташнивает от Шопена и мазурок.
— Побойтесь Бога, Ирина Николаевна! — воскликнул Эдуард Романович, чем вызвал волну прокатившихся по залу смешков.
— Какое кощунство! — вторила ему Марина, делано приложив руки к груди. — Чтобы Шопен — и надоел, да никогда!
— Ты у меня дошутишься. — Отец метнул на неё свой фирменный уничтожающий взгляд, и Марина, насмешливо поджав губы, замолчала.
Ему совсем не нравилась та весёлость, которой дочь ни с того ни с сего начала отличаться. Он воспринимал это как легкомыслие и потерю ответственности в самый важный момент, чего ни в коем случае не следовало допускать.
— Три недели, нет, почти месяц с учётом всех мероприятий, это вам не шуточки, — строго продолжила Ирина Николаевна. — Заявок в этом году очень много, и то, что мы прошли первые прослушивания, практически ничего не значит. Так же как и не значит репутация советских пианистов на этом конкурсе в предыдущие годы…
Дальше ректор много говорила о важности проделанной работы и эффективнейшем плане подготовки, разработанном общими усилиями; об именитых членах жюри, готовых растерзать каждого конкурсанта по отдельности; о невероятной сложности программы. Не преминула также выразить надежды на получение первых премий:
— Выделиться на самом престижном конкурсе фортепьянной музыки в мире — значит дать старт успешному развитию своей карьеры даже признанным на родине музыкантам, поэтому необходимо воспринимать эту возможность абсолютно всерьёз.
Марина не подавала виду, но явственно ощущала на себе чужие взгляды: благоговейные — от студентов, немного завистливые — от коллег, строгие — от педагогов и начальства.
Кто бы что ни думал, но морально она была готова к тому, что ждёт её в Польше, и все эти люди, как бы ни старались, не могли оказаться более требовательными, чем она являлась таковой по отношению к самой себе. Так что пусть пялятся, сколько хотят. Если даже не победит, незамеченной точно не останется — об этом можно было не переживать.
И без того испытывающая давление ожиданий со всех сторон и проводившая в консерватории за роялем чуть ли не сутки напролёт, Марина размышляла, помимо будущих важных событий в своей профессиональной жизни, ещё и о длительном расставании, которое предстояло им с Даной. Об отъезде они почему-то предпочитали совсем не говорить, трусливо оставляя все решения на последний момент, но срок его неумолимо приближался, и ничего с этим поделать было нельзя.
— Мне кажется, если на нас внимательно посмотреть со стороны, то можно обо всём догадаться. — Дана с улыбкой наблюдала, как Марина делает вид, что слишком долго и тщательно смахивает с её пальто соринку, а на самом деле то волосы погладит, то незаметно проведёт прохладными пальцами по коже на шее, не желая прерывать контакта.
Необходимость видеть друг друга с течением времени становилась всепоглощающей. Дни, когда возникала такая возможность, ознаменовывались целой круговертью сумасшедшего адреналина. А другие считались потерянными. Сегодня, к сожалению, они могли довольствоваться лишь непродолжительной прогулкой после работы — Марина ненадолго выбралась из своей альма-матер, только чтобы повидаться, ну и передохнуть самой на свежем воздухе, а Дане было нужно хоть иногда возвращаться домой вовремя: запас оправданий своих задержек — в виде визитов к родителям, похода по магазинам, собраний на работе и прочего подобного — был уже давно и благополучно исчерпан.
— А мне кажется, — Марина небрежно пожала плечами и подняла на неё глаза, — что если ещё хоть день я проведу без возможности тебя поцеловать, то точно умру. Страшной и мучительной смертью.
Дана широко улыбнулась и легонько толкнула её сбоку, заставляя для приличия хоть немного отодвинуться. Они остановились у столба с таблицей троллейбусной остановки, возле которого сгущалась толпа, и стояли так близко друг к другу, что запросто можно было потерять самообладание.
Действительно, прошло уже довольно много времени с тех пор, как ещё на прошлой неделе они улучили всего лишь пару часов, чтобы побыть наедине. И воспоминания об этом эпизоде заставляли колени слегка подрагивать и лишали возможности ясно мыслить. Было огромной удачей иметь, вообще, хоть какую-то осуществимость уединения. Когда Анфисы Михайловны не бывало дома, что случалось не так часто, как хотелось бы, они, как истые подростки, забивались в Маринину спальню и не выходили оттуда часами. Подобного роскошества и представить себе невозможно для обычных пар — «нормальных» мальчиков и девочек. Как и полагается, они знакомились на танцах или на работе. Ходили в кино, гуляли по улицам, а чтобы иметь взаимный, так сказать, доступ к телу — приходилось практически сразу подавать заявление в ЗАГС. Ведь несчастным ни в общежитии, ни в родительском доме не бывало жизни. Веселье на шумной и сытой свадьбе, а потом одеваться, обшиваться, огарнитуриваться… И это — любовь?
Дане с Мариной вот повезло — перепали аж две квартиры. Правда, в свою Дана ни разу ещё не приглашала.
Взгляд Марины сейчас был настолько красноречив, что Дане стало вдруг даже как-то душно. Несмотря на довольно прохладную погоду и моросящий дождь, захотелось ослабить шарф и расстегнуть ворот, чтобы холодный воздух хоть чуть-чуть остудил разгорячившуюся кожу. Она не переставала удивляться аппетитам, которые разыгрывались в её теле с тех пор, как всё это у них началось, — стоило Марине оказаться рядом и просто определённым образом на неё посмотреть, как у Даны словно отказывали рычаги, отвечающие за спокойствие и сознательность. Это было смешно, она напоминала себе мартовскую кошку и могла только надеяться, что помешательство её не слишком заметно окружающим. Но сегодня, как бы ни было обидно, придётся смириться с невозможностью снова ощутить опьянение жаркими, нетерпеливыми прикосновениями и сводящими с ума поцелуями. Сегодня отбой.
— Какие планы в эти выходные? — Марина, будто думая о том же самом, тяжело вздохнула и всё-таки отошла, прислонившись к столбу.
— Друзья отмечают день рождения на даче. Едем в субботу утром и вернёмся в воскресенье вечером, — ответила Дана.
— А я уезжаю во вторник.
Повисло молчание. Дана надеялась, что у них в запасе есть как минимум ещё неделя, за которую они бы обязательно нашли время для настоящего свидания, но нет, всего-то четыре дня. Какая малость.
— Если учесть, что тебя не будет все выходные, — продолжила Марина, — а я буду занята весь понедельник со сборами, то мы сейчас видимся последний раз.
Пора было расходиться — в начале проспекта показался троллейбус, и люди на остановке сразу зашевелились, хотя с таким плотным трафиком ему добираться было ещё добрых несколько минут.
Марина хотела, чтобы Дана сама предложила решение, если, конечно, захочет. Динамика их отношений пока складывалась таким образом, что в основном именно с подачи Марины и случались их встречи. Она проявляла во всём инициативу, подталкивала Дану, постоянно утопающую в сомнениях, к действиям. Презрев свою обычную горделивость, Марина готова была расстелиться перед любимой пушистым ковриком, чтобы та могла пройти через все слякотные лужи и очутиться в её объятиях. Было совсем не жалко и даже в радость, но иногда хотелось ответного движения в свою сторону.
Встретившись и переплетшись, две женские энергии требуют гораздо более слаженной работы для поддержания конструкции в стабильном состоянии. Но вместе с тем это ещё и несравнимо более чувственный и глубокий опыт, от которого просто невозможно отказаться, хоть единожды пережив. По крайней мере, Марина точно знала, что ничто не заставит её отречься от своих чувств, и очень надеялась, что и Дана уверена в своих, и ей всего лишь нужно время, чтобы привыкнуть и расслабиться.
— Ну, что ты думаешь? — Марина мимолётно сжала её ладонь и отодвинулась, пропуская людей к передней линии ожидания.
— Ничего. — Настроение испортилось. Непонятно, что расстраивало больше, долгая разлука или невозможность нормально попрощаться.
— Совсем ничего? А как насчёт того, чтобы не поехать на день рождения и провести эти дни со мной?
— Как ты себе это представляешь? Я обещала приехать, да и Гия ждёт не дождётся праздника. Неудобно.
— Ну знаешь, меня не будет целый месяц. За это время и ты от меня, такой настырной, отдохнёшь, и Гия твой сможет ездить с тобой, куда захочет, — в голосе Марины затрещали ледяные интонации. Дане они уже были знакомы: характер у Марины ведь совсем не пряничный, и недовольство она всегда выражала прямо и сразу.
— Для тебя всё всегда так просто решается! — Дана тоже начала сердиться. — Переставишь пару слагаемых — и готово. А для меня всё не так. Нужно учитывать кучу факторов, прежде чем нырять с головой в глупые развлечения.
— «Глупые», значит, — Марина выпрямилась, — «развлечения». Ну прекрасно, — и запахнула пальто поплотнее, — мне всего лишь не хотелось прощаться вот так, на остановке. Но раз уж тебя подобный расклад устраивает, то не смею возражать. Зачем беспокоиться из-за глупостей? — Марина кивком головы указала на прибывший троллейбус и сложила руки на груди: — Бывай. Увидимся в декабре, если у тебя не будет планов поважнее.
— Прекрасный способ снять с себя ответственность — обидеться, молодец. — Дана не собиралась никуда уходить.
— Я не ребёнок, чтобы обижаться. И о какой ответственности идёт речь? Извини, конечно, что мешаю тебе жить твою прекрасную замужнюю жизнь и создаю столько неудобств. Ты вольна всё это прекратить, как только захочешь, и ни о чём больше не волноваться.
Троллейбус тем временем принял в себя всех замёрзших ожидающих пассажиров, закрыл двери, и, весело чухая, отправился далее по маршруту.
Дана отвела Марину чуть в сторону. Разговор больно резко разогнался с нуля до предельной скорости, и направление, которое он принял, ей совсем не нравилось.
— Ну что ты говоришь такое?
— Разве не так? У тебя постоянно такое выражение лица, будто я тебя заставляю делать что-то против воли.
— Вот не надо только преувеличивать. Нормальное у меня выражение лица, — Дане стало неприятно, что Марина, оказывается, всё это время замечала её смятение, — пойми, я не могу взять и просто сорваться в неизвестном направлении, отменить планы, я не свободна в действиях. Нужно думать наперёд и предвидеть всё, чтобы не оказаться раскрытой. Чем это всё может обернуться, если кто-то узнает, ты думала? — и добавила чуть тише: — Но я ведь стараюсь, ты видишь… Вместо того чтобы упрекать, могла бы и понимание проявить.
— Я, по-твоему, недостаточно тебя понимаю?! — возмутилась Марина, и ей было всё равно, что на них уже начали оборачиваться прохожие. — Ты хоть представляешь, чего мне стоит принимать эту твою «несвободу в действиях»? Знать, что, помимо меня, есть люди гораздо важнее в твоей жизни, чьи интересы для тебя выше и перед которыми ты должна меня оправдывать. Да я ничем, кроме понимания, и не занимаюсь!
Дана прекрасно знала, что Марина имела резон негодовать. Она совсем не из тех, кто довольствуется вторыми ролями. И то, что именно это происходило в их случае, лишь доказывало, насколько сильны её чувства. Ей приходится переступать через себя, просить, ждать, получать какие-то крупицы времени на неделе, а затем отпускать и ждать снова. Марине наверняка казалось, что Дана воспринимала все её усилия как должное, без какого-либо встречного порыва, и накопившееся недовольство этим фактом вот так вдруг и выплеснулось безо всякого на то повода и испортило обеим день.
— Раз уж тебе больше нечего сказать, — Марина развела руками после продолжительного молчания, — вот ещё один троллейбус. Садись, а то опоздаешь домой и придётся опять сочинять. А ничего «глупого» ты сегодня сделать даже не успела.
Она развернулась и пошла в обратную сторону, не оборачиваясь. Кажется, это была их первая настоящая ссора.
Сидя в полупустом троллейбусе и глядя на мокрую и промозглую улицу сквозь стекающие по запотевшему стеклу капли, Дана едва сдерживала себя, чтобы не выскочить и не побежать за ней. До боли в затылке, до онемевших пальцев хотелось сбежать вниз и, не говоря ни слова, пойти рядом с ней по темнеющему городу, держа за руку. А потом умолять остаться, никуда не ехать или, по крайней мере, не ссориться и не расставаться на столько времени таким нелепым образом. На глаза навернулись слёзы, которые она со злостью смахнула. Можно ведь было удержать разговор в мирном русле. Почему она позволила себе сорваться и сказать то, чего совсем не хотела? Их связывают, конечно, не глупые, конечно, не развлечения — Марина была самым важным человеком в её жизни, и Дана знала и жалела, что до сих пор ни разу ничего не сделала для того, чтобы ей это показать.
