12
24 ноября 2022 г., 00:25
Тем же вечером Дана в паршивейшем настроении сидела дома, в кресле, поджав под себя ноги, и рассматривала их с Гией свадебную фотографию.
Вспоминала 1972 год и марш Мендельсона, сыгранный ленивыми музыкантами в Грибоедовском дворце, множество гостей и родственников с обеих сторон. Гия тогда носил смешные котлетообразные бакенбарды, а у Даны были очень длинные волосы, почти до пояса. На чёрно-белой карточке они стоят лицом друг к другу, невеста принимает от счастливого жениха красивый букет белых роз и скромно улыбается, опустив глаза. Запечатлённый навсегда, этот трогательный момент был помещён в большую деревянную рамку, которая занимала почётное место на серванте и являлась такой же неотъемлемой частью интерьера их квартиры, как многочисленные чеканки и живые растения.
С тех пор прошло не так много времени, всего-то семь лет, а Дана с трудом могла вспомнить тот период своей жизни. Как она выбирала с мамой и сёстрами белоснежную ткань в свадебном магазине, и как регулярно они все наведывались в ателье, чтобы контролировать процесс пошива платья: очень целомудренного, с совсем небольшим вырезом и длинными расклешёнными рукавами. Период, когда дома царили ажиотаж и радость по поводу весьма удачного замужества старшей дочери. Период, когда Дана всё делала машинально, плыла по течению туда, куда несло, не задавая лишних вопросов, подчинившись судьбе. Фактически спала с открытыми глазами, не разрешая себе даже мысли о сопротивлении. Ей ведь, в отличие от Марины, не «посчастливилось» аж в пятнадцать лет определиться со своими предпочтениями на практике и решить всё для себя тогда же. Поэтому казалось, что всё происходящее закономерно и правильно, так чему возражать?
Что ни говори, а с мужем Дане повезло. Внимательный и влюблённый без памяти.
Гия обожал её и время было не властно над его любовью. Но все те чувства, которыми она должна была воспылать в ответ к этому замечательному человеку, разрывали её сейчас по отношению к совершенно другому — Марина вытеснила собой целые годы инертного существования, стёрла их, лишила значения. И от этого Дана ощущала себя потерянной. С одной стороны, не хотелось думать, что можно было бы вот так прожить жизнь и состариться, не познав настоящей любви и страсти, а с другой — это не имело никакого смысла в долгосрочной перспективе. В какой-то момент ведь придётся что-то решить. И хоть мысли о том, что когда-то их с Мариной связь может оборваться, вызывали паническое содрогание, они иногда напрашивались сами собой. Суровая реальность, в которой подобным чувствам нет места «когда-нибудь», да и придавит их своей неподъёмной тяжестью.
Стоило ли с самого начала идти на поводу у соблазна? Разрешать себе проникнуться абсолютно запретным и, чёрт возьми, незаконным, чтобы сейчас вот так мучиться? Дана запрыгнула в этот омут, ничего толком не проанализировав, заразившись лихорадкой от импульсивной Марины, которая, как и полагается творческой личности, мыслит совсем иначе. Просто Дана не смогла устоять. Или не захотела. Как и её пациенты, она была больна, но больна от потребности любить и быть любимой и от стыда за своё желание, ведь она уже давно замужем. В ней боролись два человека: женщина, заслуживавшая возможности осмыслить и выразить собственную природу, и жена, которая дала клятвенное обещание быть рядом и любить только одного человека — в болезни и здравии, в горе и радости…
Жизнь двоилась, расслаивалась на глазах: внизу оставался домашний пласт, и Дана была внутри него, будто вмурованная, связанная по рукам и ногам, а поверху текла другая. Куда-то торопились люди, что-то где-то суетилось, и в этом потоке всё было просто и всё можно, потому что она любила. Стоило лишь вспомнить прозрачные синие глаза, обещавшие целый мир, руки, дарившие неземное наслаждение, и тело, на которое хотелось молиться, как Дану накрывало абсолютно эгоистическое намерение привязать эту девушку к себе и никогда не отпускать, — будь что будет, пусть хоть земля разверзнется под ногами. Марина захватила целиком и полностью её разум, жизнь, душу, и Дане не оставалось ничего другого, кроме как отдавать ей всю себя без остатка.
А сомнения в правильности, а точнее, уверенность в абсолютной неправильности своих действий, продолжали разрывать противоречиями её сознание. Постоянно, безостановочно, она размышляла о ненормальности происходящего. Голова пухла от мыслей; угрызения совести и чувство вины пожирали живьём.
— Роднуль. — Гия ласково погладил её по плечу и поцеловал в макушку.
Дана всё ещё сидела с фотографией в руках, но смотрела куда-то мимо неё.
— Вспоминаешь молодость? — Он улыбнулся и взял рамку, чтобы тоже поглядеть. — Все такие усатые, — рассмеялся. — А теперь носят бороды, — погладил свою, — мода, мода.
— Тебе бы не пошли усы, — тихо сказала Дана.
— Думаешь? — Он шутливо заглянул в декоративное зеркало, висящее на стене напротив. — Зато бы стал похож на Боярского, гитару в руки — и готово!
Гия отнёс и положил фотографию на место, напевая себе под нос знаменитую песенку из фильма про мушкетёров, а затем вернулся и присел на корточки у кресла, в котором сидела Дана. Весёлый взгляд его совсем непрозрачно намекал на определённые вещи. И Дана, поняв, в чём дело, вся напряглась, когда он обнял её за за ноги и, опустив на них голову, глубоко вдохнул.
— Ты знаешь, что ты у меня самая красивая, — проговорил он, целуя ей руки, — самая любимая.
Раньше, принимая милые слова, — скорее с благодарностью, нежели испытывая что-то большее в ответ, — она бы погладила его по жёстким кудрявым волосам и, возможно, тоже бы поцеловала в макушку. Но сейчас Дану словно парализовало. Она сидела не двигаясь и даже дышала поверхностно, боясь лишним шорохом спровоцировать дальнейшие действия. Но не помогло. Гия ещё раз вздохнул, поцеловал её чуть выше плотно сведённых коленок, встал и слегка потянул за руку.
— Пойдём… спать? — лукаво улыбнулся он.
Дана не сдвинулась с места. За время своей новой «двойной жизни» она умудрилась уже несколько раз дипломатично, но твёрдо отказать ему в близости. Гия реагировал пока вполне спокойно, потому что такое до этого случалось крайне редко, но так ведь не будет продолжаться вечно. Все доводы и поводы были уже успешно использованы, если она и сейчас, в мирный, спокойный вечер, когда они наконец оказались дома одновременно, начнёт отнекиваться, это может вызвать подозрения. Какие угодно, но Гия бы точно начал беспокоиться и задавать много вопросов, а ей этого совсем не хотелось в придачу к собственным переживаниям. Так что, огромным усилием воли и тихо ненавидя саму себя, она всё же встала и позволила мужу увести её за руку в спальню.
— Я люблю тебя, я так тебя люблю, — расслабленным голосом говорил Гия, покрывая её лицо поцелуями после довольно непродолжительного исполнения супружеских обязанностей, большую часть которых Дана лежала зажмурившись и умоляла небеса, чтобы всё побыстрее закончилось.
Слушая его блаженное бормотание, она вспоминала, как-то же самое ей на ухо впервые прошептала Марина.
Если не удавалось добыть свободную комнату, они иногда ходили гулять, как обычная влюблённая пара со всеми атрибутами традиционного свидания: назначали встречу у знаменитого памятника, пили газировку из автоматов, однажды и в кино сходили. Но, естественно, им было недоступно публичное проявление своих чувств. Часто приходилось наблюдать, как парни целовали и обнимали своих девушек, и получалось у них это так легко и складно, что невольно возникало желание закатить глаза. Нельзя было даже просто держаться за руки или сидеть на скамейке в обнимку, хихикать и шептаться. А ведь им так этого хотелось при взгляде на счастливцев, которых общество не растерзало бы за выражение самых красивых и тёплых эмоций. Так что со стороны Дана и Марина выглядели как две очень симпатичные подруги на прогулке, время от времени со смехом отбивающиеся от назойливого мужского внимания.
Однажды на одном из таких променадов, прячась от резко испортившейся погоды, разразившегося дождя и ветра, они забежали в подъезд какого-то дома и, пользуясь тем, что находились совершенно одни, целовались, целовались без остановки, идя на поводу у своих сиюминутных желаний. Тогда Марина и открылась Дане впервые, призналась в том, что и так было понятно, но нуждалось быть наконец выраженным словами и в лицо.
— Я люблю тебя, больше жизни. Люблю, люблю, — шептала ей в ухо и целовала так самозабвенно, что у Даны подкашивались ноги.
Невольно таким образом Марина обозначала всю серьёзность положения, в котором они оказались, — запретные чувства, что связывали их, навсегда наложили бремя осознания невозможности быть вместе открыто. Никогда. Им всегда придётся скрываться, ловить моменты, лгать другим и жить свою настоящую жизнь втайне.
Дана от переполнявших её в ту минуту чувств расплакалась и обняла её так сильно, как только могла, и сказала, что тоже любит. Безумно. Они просто стояли, прислонившись лбами, и смотрели друг другу в глаза, поглощая абсолют того момента в шуме дождя за облезлой парадной дверью. Дана тогда поймала себя на мысли, что, несмотря на все трудности, которых стоят эти отношения, счастливей ей в жизни быть не приходилось.
И теперь она беззвучно рыдала в своей постели, отвернувшись к стене, но совершенно от других эмоций. Ей вдруг стало так жалко саму себя за то, что произошло сегодня на злосчастной троллейбусной остановке, и жалко бедного Гию, которому она уже никогда не сможет даже понарошку ответить взаимностью после того, как познала и испытала на себе, что значит любить по-настоящему.
А осознание, что она спит теперь с двумя людьми и изменяет при этом, по ощущениям, Марине, а не Гие, грозилось замучить её до всех мыслимых пределов.
