Пропущенная нота

      — У нас почти одинаковая мебель, — заметила Марина, прохаживаясь по гостиной с бокалом и внимательно рассматривая люстру-бутон, тонконогую этажерку, инкрустированный буфет, грибовидный торшер, большую вазу. — Вдобавок к планировке, это же практически идентичные квартиры!       — Ну да. Человек может запросто попасть в любую такую, в любом доме любого города и даже не почувствовать разницы.       Дана сидела на своём кресле, скрестив ноги, и наблюдала за ней. За соблазнительно обтянутыми в расклешённые брюки длинными ногами. За изящной, почти кошачьей походкой. За пальцами, что аристократично держали бокал с красным вином. Да, они вели непринуждённую беседу, но мысли все сводились к одному зудящему предвкушению. Это читалось во взглядах, которые они бросали друг на друга, в выражениях лиц.       — Рязанов, кажется, даже снял об этом фильм.       — А, это тот, который постоянно крутят по телевизору последние года два? Так ни разу и не досмотрела до конца, слишком затянуто.       Марина некоторое время молча рассматривала фотографии на серванте, сложив руки на груди, а потом добавила, словно там не было ничего, что возвращало мыслями в реальность:       — В этот Новый год мы могли бы посмотреть его вместе. — Она развернулась, подошла к креслу, остановилась перед Даной, с удовольствием отмечая про себя, как та сразу напряглась, заёрзала и закусила губу. — Похоже, его просмотр в любом случае станет традицией, так что когда-нибудь мне придётся осилить эту муть от начала до конца.       — Возможно…       Оглушающий телефонный звонок грубо нарушил покой комнаты и прервал их беседу. Дана в извиняющемся жесте приложила палец к губам и подняла трубку после третьего звонка.       Как и предполагалось, звонил Гия, благополучно добравшийся до дачи Толика в отдалённом пригороде. Он тут же принялся задавать вопросы о её самочувствии, о том, как она провела эти пару часов, что ела, что пила и удалось ли ей немного поспать. Дана отвечала довольно односложно, но бодрым тоном, чтобы муж не дай бог не вздумал всё бросить и вернуться к ней. Он ведь мог — в голосе явно звучала обеспокоенность, поэтому она использовала всё красноречие, чтобы убедить его не слишком волноваться.       Марина же отошла к пианино, скромно спрятавшемуся в углу комнаты. Да, в каждой советской квартире оно неукоснительно должно присутствовать, пусть даже не по прямому своему назначению, а в качестве декорации. Коричневый «Вайнбах» Петрова вызвал чувство ностальгии — у Марины был такой в детстве. Именно на нём она долгими часами с присущим ей упорством постигала мир клавиш, нот и длительностей — полые кружочки и чёрные кружочки, завитушки и хвостики, крючочки и точечки — ничего кроме не имело тогда значения. Сейчас вот тоже захотелось бесцеремонно откинуть крышку и сыграть что-нибудь запредельно громкое, например, из «Петрушки» Стравинского. До боли в руках ударять по клавишам, только бы не слышать доносящийся из трубки заботливый голос и эту милую беседу между супругами, так явно напоминающую, что здесь она находится на вульгарных правах любовницы. Но что было поделать — либо так, либо никак.       Мужа Даны не получалось ненавидеть за то, что приходилось делить с ним любимую женщину, которую он вообще-то первым и встретил и обеспечил себе право всегда находиться где-то рядом, в её перспективе — третьим колесом. Нет, в этой истории злодейкой была именно она — это Марина вторглась в чужую жизнь и украла у вроде порядочного, хорошего человека его сокровище.       Невероятная, сумасшедшая картина, которую было боязно даже уложить в голове иногда, а точнее, очень часто, рисовалась в воображении Марины: что это их свадебная фотография красуется на их серванте, в их доме. Где-то в параллельной вселенной они с Даной живут одной семьёй, ни от кого не скрываясь, строят свои жизни вместе, радуются, плачут, работают, развиваются, даже заводят, чёрт возьми, детей. Ни одного человека на целой планете Марина никогда не желала представлять рядом с собой в подобном контексте, но с Даной ей всего этого до безумия хотелось. Прожить жизнь, встретить старость, умереть, в конце концов, в один день. До слёз хотелось, и досада от осознания фантастичности такого будущего причиняла самую настоящую физическую боль.       Можно ещё представить себе, как замужняя советская женщина влюбляется в другого мужчину и уходит к нему из семьи, всё равно при этом подвергаясь страшному осуждению общества, но чтобы две женщины, ничего не опасаясь, открыто смогли пронести свою любовь через годы? Такого вообразить невозможно.       Но Марина упрямо игнорировала все противодействующие факторы и продолжала мыслить годами, ибо своего существования без Даны уже не представляла.       — Может быть, когда-нибудь лет через пятьдесят или семьдесят… — тихо сказала она, присев за пианино.       — Что? — Дана закончила свой телефонный разговор и подошла к ней сзади, мягко опустила руки на плечи.       — Так, мысли вслух… Думаю, а доживём ли мы до времени, когда всё это, — Марина развела руками, — станет считаться нормальным?       — Быстрее будет слетать на Марс и колонизировать его, — ответила Дана. — Это по определению не может считаться нормальным. Люди не могут принять того, чего не понимают…       Она легонько массировала область шеи, расслабляя, заставляя поселившееся в теле напряжение постепенно нисходить.       — Люди. Люди, люди… — презрительно фыркнула Марина. — Вот бы они все провалились куда-нибудь со своим мнением, как другим жить.       Она подняла крышку и нажала пару клавиш, внимательно прислушиваясь, — пианино, к счастью, не было расстроено.       — Присядь рядом, — Марина похлопала ладонью по банкетке, — я хочу кое-что тебе показать.       Когда Дана выполнила просьбу, Марина взяла её руку и поцеловала, опустив затем тёплую ладонь себе на колено. Отвернулась, вздохнула, и спустя мгновения по комнате разлилась пленительно-красивая романтическая музыка. Чарующая мелодия, в меру медленная, с вкраплениями и мягкими переливами, уносила в некую чудную даль, где царил истинный покой и умиротворение. Мотив дарил ощущение абсолютной свободы и способности воспарить на крыльях над шумным городом и всеми его жителями в сопровождении любимого человека и забыться хотя бы на те несколько минут, что продолжалось волшебное звучание. Марина, кажется, так и делала: глаза её были закрыты, а длинные музыкальные пальцы изящно витали над клавишами, едва их касаясь, но оживляя все вместе и каждую по отдельности.       — Потрясающе! — в восхищении выдохнула Дана, когда затихла последняя нота. — Чьё это произведение?       — Пожалуй, назову его «für Dana», посмотрим, что скажут непонимающие люди, — усмехнулась Марина.       Дана в изумлении вскинула брови и повернулась.       — Удивлена? Я думала, ты знаешь, что с недавних пор работаешь моей музой.       — Ты написала?.. Для меня? — Дана ахнула. — Это же… Это так… — Она вдруг почувствовала, что вот-вот разрыдается, и закрыла лицо руками. — Боже, что ты со мной делаешь, Марина…       — Ну ты чего? — Марина приобняла её за плечи и поцеловала в макушку. — Я напишу для тебя целый фортепьянный концерт, если захочешь. Ну же, не плачь. Посмотри на меня. — Она мягко опустила её руки и заглянула в глаза.       Хотелось сказать так много, но не получалось больше, чем:       — Прости, я, наверное, приношу тебе много сложностей…       Дана ласково погладила её по щеке и покачала головой.       — Знаешь… Если бы когда-нибудь ты увидела для нас возможность… Не знаю… Для чего-то большего…       Дана хотела что-то добавить, но Марина продолжила, крепче сжав её руку в своей:       — Я была бы самым счастливым человеком на свете. Но, если нет…       — Давай не будем сегодня об этом говорить, пожалуйста, — взмолилась Дана.       — Просто подумай. Пока меня не будет, например, да и вообще. Я готова ждать. Хоть целую вечность, и приму любое твоё решение. И даже его отсутствие, — Марина с грустью улыбнулась, — я люблю тебя. Больше жизни.       — И я тебя. — Дана обняла её за шею и приблизилась. — Не надо пока об этом думать, ладно? Просто будем здесь и сейчас. Просто… Поцелуй меня.