Пропущенная нота

      — Расскажи, что вы будете делать в Варшаве?       Дана лениво гладила Марину, уютно расположившуюся головой на её животе, по шелковистым волосам. Она только-только приходила в себя после того, как в очередной раз умелые руки и чуткий язык возвели её на вершину блаженства. И думала о том, как выдержит длительную разлуку, и о той беспросветной серости, в которую грозились превратиться её будни без ожидания хоть и мимолётных, но таких нужных встреч. После головокружительной близости они лежали в темноте, чувствуя каждой клеточкой тепло друг друга.       Совместный день стремительно подходил к своему завершению. Холодный, пасмурный, ничем не примечательный, осенний, он был у них всего один, какая жалость. Зато они провели его вместе в тёплом доме, даже успели приготовить лёгкий обед. Марина, очень плохо приспособленная к работе на кухне, под мудрым руководством, а иногда и заливистым хохотом над криво-косо порезанными овощами, сумела сделать достаточно приличный гарнир к бесподобной курице, которую запекла Дана. Они ели на кухне, запивали вином, весело болтали и делали всё так, будто жили вместе и ничего на свете их не касалось.       Гия, правда, звонил ещё раза три, и Дана деликатно удалялась говорить с ним в другую комнату, а возвращаясь, нежно обнимала Марину и снова и снова просила не думать ни о чём, забыть хотя бы только на сегодня. Марина соглашалась.       Они тянули время, смотрели детские фотоальбомы, смеялись, а потом слушали пластинки зарубежных исполнителей, которые Дана с увлечением собирала. Обнявшись, словно примагниченные друг к другу, медленно танцевали под любимые песни, стремительно подчиняясь потоку нарастающего возбуждения, что и вылилось впоследствии в разгорячённые поцелуи и привело их в спальню.       — Играть Шопена и получать за это оценки, — сонным голосом ответила Марина.       — И из-за этого весь сыр-бор?       Марина усмехнулась и, повернувшись, мягко коснулась губами кожи на животе, вызывая щекотные мурашки.       — Ну смотри, будет несколько дополнительных прослушиваний, затем три тура, а по их результатам и финал. Есть список произведений, которые конкурсанты обязаны уметь сыграть хоть по порядку, хоть вразброс. Хоть вниз головой, хоть с закрытыми глазами, хоть ногами. И этот список снится мне уже по ночам.       Марина передвинулась и легла рядом с Даной, переплетя их руки.       — Конкурс проводят каждые пять лет, — продолжила она, зевнув. — Я могла бы поехать и в двадцать один, но мы тогда сильно поссорились с папой, и туда назло отправили какого-то олуха, который даже поощрительной премии не сумел добиться.       — Как жаль. У тебя с папой… интересные отношения.       — М-да, мы с ним, как два положительных полюса, отталкиваемся друг от друга. Он ужасный злюка и очень конфликтный. Плюс никакого чувства юмора. Хотя некоторые говорят, что он не такой уж и плохой. По крайней мере, был до того, как потерял функциональность в руках и вынужден был уйти со сцены.       — Ты рассказывала во время лечения, я помню. Он довёл себя до этого сам и, вполне вероятно, и тебя до такой же травмы своей неправильной методикой и постановкой.       — Да уж, спасибо папочке. Когда я ему на это намекнула, он чуть не лопнул. — Марина рассмеялась: — Кто знает, если бы тогда, в молодости, он нашёл и себе такого замечательного доктора, который его замечательно вылечил, стал бы подобрее. — Она хитро повела бровями.       — А ты что, разве стала добрее? — Дана щёлкнула её по носу.       — А что, разве нет?       Марина потянулась к ней и поцеловала. От сонливости не осталось и следа, когда Дана с готовностью ответила ей, вплетаясь пальцами в волосы на затылке и прижимая к себе для продолжения. Находясь с ней в одной постели, хотелось только одного — постоянно возвращаться к этим сладострастным губам, срывать с них стоны, трогать везде, где позволялось. Но Дана вдруг остановила её руку, властно потянувшуюся вниз вдоль одеяла и, слегка оттолкнув, заставила лечь обратно на спину.       Марина с удивлением и интересом взглянула на неё и едва не замурлыкала, когда почувствовала, как Дана садится на неё сверху, точно подстроившись под самое чувствительное место. В темноте и отблесках уличных фонарей ясно прочерчивался безумно соблазнительный образ: слегка встрёпанные волосы, блестящие глаза, подёрнутые дымкой, тело, жаждущее ласк. Это была самая чувственная картина, которую только можно было себе вообразить, и Марина поглощала каждую секунду её любованием. Дана, пожелавшая, видимо, отблагодарить её за старания, начала медленно двигаться, сразу же вызывая сладкие судороги, проносящиеся по всему телу. Марина, обхватив ладонями её бёдра, помогала и постепенно двигалась навстречу. Очень быстро обе пришли в состояние неистовства в погоне за всё приближающейся кульминацией. Увидев, как Марина закрыв глаза, вжалась в подушку, Дана тоже откинула голову, уже свободно скользя и разрывая тишину спальни отрывистыми вскриками, не в силах сдерживаться. В диком ритме, в котором двигались их тела, в поисках опоры она опустила руку за её плечо и слегка нагнулась, позволяя Марине обнять себя одной рукой, а другой обхватить грудь, припадая к ней губами. Это стало последней каплей. Финал был ослепляющим, Дане показалось, что она даже может потерять сознание от интенсивности ощущений, пронзивших её тело.       Достигнув вершины, она рухнула на Марину, разведя локти за её головой, а та крепко обняла её за талию, продолжая обнимать, всё ещё немного двигаясь, ловя остатки наслаждения, которое они получили одновременно.       Они так и лежали, сплетясь и громко дыша, ждали, пока зашкаливающее сердцебиение, грозившееся разорвать их изнутри, не придёт в норму. Внизу всё пульсировало, а сигналы только что пережитого удовольствия ударяли по всем нервным окончаниям.       Спустя некоторое время Марина, отдышавшись, поправила Дане волосы, открывая лицо, и тихо сказала:       — Я бы хотела засыпать так с тобой… всю жизнь.       Дана подняла голову, и их глаза встретились. Ей снова хотелось плакать от переизбытка сильнейших чувств — они не ослабевали с течением их такой странной и необычной истории, напротив, подобно снежному кому, накапливались и становились ещё ярче, ещё глубже, заполняя собой всё существо.       За последнее время её жизнь, со стороны протекающая привычным образом, начала казаться чужой. Она жила не с тем человеком, любила не того человека и сама была не тем человеком, которым могла быть. На какую-то долю секунды в голове промелькнуло воспоминание о том, что происходило в этой же постели буквально вчера, да и последние семь лет в совокупности, и ей подумалось, что это всё другой человек, не она. Настолько было нелепым сравнение с тем, что происходило сейчас.       В эти самые секунды, если бы Марина только попросила, она бы всё бросила и ушла за ней куда угодно. Предала бы кого угодно… Жаль лишь, что эта готовность улетучится, как только Дана снова окажется в привычной действительности, где подобные намерения не имеют права на существование. В какой-то момент она протрезвеет, и смятение с нерешимостью, так же как и страх и колебания, снова начнут главенствовать в её сознании.       Поэтому Дана не стала отвечать, а просто приникла к губам Марины, увлекая её в тягучий, чувственный танец, заставляя снова забыться.       Они так и не заснули вплоть до рассвета.