Пропущенная нота

      Как же играть Шопена правильно?       Во время проведения архитрудного моноконкурса в Польше на эту тему могут порассуждать очень многие, включая таксистов и даже продавцов в магазинах. Без преувеличения вся страна работает на успех форума, и каждый её житель имеет чёткое мнение насчёт своего выдающегося музыкального наследия.       Советскую делегацию прямо с трапа самолета, приземлившегося рано утром в польской столице, завертело в вихре почти праздничной суеты. Марина отчётливо понимала масштаб возложенной на неё миссии — Шопена ведь играют во всём мире, во всех училищах и консерваториях, нет ни одного пианиста, в чьём репертуаре не было бы его произведений. Вот и попробуй тогда сыграть лучше всех знатоков и специалистов, да ещё и на родине композитора, где все любят и разбираются в нюансах его творчества. Но она чувствовала себя готовой к схватке.       — Надо же… Чайковскому и не снилось!       Марина не переставала удивляться масштабу культа и частенько присвистывала — присутствие великого мастера ощущалось везде, начиная с аэропорта имени Шопена, заканчивая афишами и рекламами на каждом шагу.       — Шопен, он же как бриллиант в короне — недосягаемая вершина, единственный и неповторимый, — благоговейно отвечал Эдуард Романович, — в обрамлении Шимановского, Венявского, Мошковского, Пануфника и многих других знаменитых польских композиторов, конечно.       — Так же как и у нас — Чайковский в окружении великих Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича, — гордо добавляла Ирина Николаевна, которую назначили главой делегации.       — Однако же не будем забывать, с нашим конкурсом Чайковского мы сильно промахнулись.       — «Мы»? — зло рассмеялась Марина.       Вся консерватория всё ещё с большой досадой вспоминала состязание в Москве пятью годами ранее, где Марине, то ли от зависти, то ли от неготовности принять, перекрыли дорогу к первой премии. Юная Марина тогда без проблем прошла все туры и на решающем продемонстрировала публике феерическую игру на концертном рояле «Стэйнвей», который буквально дрожал под её натиском. Но мнения судей в тот год резко разделились. Некоторые из членов жюри попросту не могли уложить в своих головах утончённый образ совсем ещё молодой девушки, способной высекать из инструмента самые настоящие искры. По итогу, в результате сочетания крайне высоких оценок с крайне низкими, Марина не была допущена в финал, а пресса назвала такое решение судейской комиссии «скандалом». И даже приз зрительских симпатий не уверил Марину в том, что на Родине ей когда-нибудь перестанут ставить палки в колёса. Так что на следующий конкурс, состоявшийся в прошлом году, она даже не стала подавать заявку, предпочтя европейский в этом.       — Ну что я могу сказать, то был просто неудачный момент, не более… Дома были к тебе не готовы.       Неприметная и серая Варшава, становящаяся на несколько недель мировым центром шопенизма, и в этот раз принимала у себя талантливейших пианистов со всех уголков земного шара. На страницах газет и по телевидению без устали обсуждали омоложение состава и всё большее расширение географии. Конкурс в очередной раз привлёк к себе очень пристальное внимание зрителей и прессы. В благородном стремлении подражания великому мастеру участники боролись за победу в продолжении шопеновской традиции, а увлечённые соперничеством наблюдатели — неустанно комментировали и выражали свои симпатии и антипатии, ведь данное противоборство являлось не только сухим обозрением техники игры на фортепиано или музыкальной культуры отдельных стран, но и настоящим испытанием на стилистическое мастерство.       Несмотря на обилие, в том числе и внеконкурсных мероприятий, время летело стремительно, и после итоговых прослушиваний, на каждом из которых был полный аншлаг, и накануне первого из трёх основных туров, стало понятно, кто есть кто. Быстро отсеялись те, кто попал сюда случайно, толком не подготовившись, те, кто проигрывал в способностях, и наконец те, кто не был в состоянии выдержать на себе безумного давления. Механизм конкурса функционировал как швейцарские часы: программа усложнялась от этапа к этапу, и вскоре от нескольких десятков фортепьянных жемчужин остались считаные единицы. Нешуточная борьба, развернувшаяся между наиболее яркими оставшимися участниками, приковала к себе всё внимание и накалила интерес к приближающемуся финалу до предела.       Эдуард Романович ждал победного результата, наверное, даже больше, чем сама Марина. Можно было поспорить, кто пуще волнуется за своего подопечного: тренер на Олимпийских играх или музыкальный педагог на конкурсе исполнителей. Уровень же вовлечённости Эдуарда Романовича был ни с чем не сравним — казалось, от получения главной премии зависела чья-то жизнь. По крайней мере, его репутация точно. Так ему хотелось утереть нос своим коллегам и конкурентам, отыграться за себя и дочь, вписать их имена в анналы музыкальной истории. Поэтому он сразу озаботился вычислением среди конкурсантов представляющих опасность соперников. Ими оказались «золотой мальчик» из США, производивший впечатление ангела, спустившегося с небес, чтобы осветить мир своей великолепной игрой, и ровесник Марины из Японии, тихий и спокойный традиционалист, в перформансах которого невозможно было найти ни единого изъяна. Шопен в его исполнении звучал так, будто сам композитор решил вернуться с того света, чтобы показать, как надо интерпретировать его музыку. Оба пианиста заставляли Эдуарда сильно нервничать. Он давил на дочь и превращал каждую репетицию в моральную пытку, выискивая способы сделать и без того филигранную игру ещё эталоннее.       Сама же Марина приобрела в этом блестящем талантами ряду репутацию enfant terrible — ниспровергающего традиции и правила, — она всё играла «поперёк», но с огромной внутренней энергетикой, поэтому и здесь зрители были буквально очарованы ею, её тонкой и чувственной натурой, но в то же время и огненным темпераментом. О молодой советской пианистке по следам выступлений на конкурсе с восхищением отзывались и знаменитые польские музыканты, характеризуя её талант как на редкость обаятельный. Именно ей «удалось опрокинуть ту салонно-романтическую, сентиментальную манеру исполнения Шопена, которая ещё не так давно была общераспространённой», писали с восторгом журналисты.       Она ошеломляла сумасшедшими темпами и громоподобными крещендо и, подведя своё искусство к грани невозможного, оказывала гипнотическое воздействие на публику.       Естественно, далеко не всем пришлись по душе такие личные, непривычные и эпатирующие интерпретации. Тем более что в этом году особо отмечались принципиальность и беспристрастность международного жюри — то был самый маститый коллектив экспертов, который только можно было себе представить. Именитые музыканты, академики, педагоги и лауреаты прошлых конкурсов. Они выглядели сурово и готовы были, казалось, зубами защищать чистоту и оригинальность каждой ноты. Большинство из них отличались прямотой и независимыми суждениями и, возвращаясь к выступлениям Марины, открыто высказывали критику по поводу того, что она играет совсем не так, как предписывает традиция. Но отрицать экспрессию, самоотдачу и проникновенность лирических образов, а также фортепианное мастерство было бы ниже их профессионального достоинства, поэтому Марина переходила из тура в тур без особых сложностей.       И вот спустя почти три недели на горизонте замаячил заветный финальный концерт, на котором наконец-то должны были определить победителей.       В филармонии каждому из оставшихся участников по очереди выделялся репетиционный зал и время для игры на сценическом рояле. Финалистам предстояло выступление в сопровождении симфонического оркестра, и времени для подготовки оставалось катастрофически мало. В один из дней Марина как раз отрабатывала сложнейший по своему темпу и постоянной подвижности в обеих руках четвёртый этюд. На конечном этапе ей было необходимо репетировать одной, в полном уединении, чтобы иметь свободу выражения, не отвлекаться попусту, поэтому отца она из зала выгнала и пригрозила саботажем, если он ещё хоть раз что-то скажет ей под руку или прервёт исполнение бессмысленным, на её взгляд, замечанием.       Настроение было нервным, этюд — упрямым, но Марина — упрямее, поэтому она продолжала ударять по клавишам, в стремлении не просто сыграть на рояле, а покорить его и подчинить себе. Ей это почти удалось — от темпа и мощи замирало дыхание, молнии звуков разносились по всему периметру, отталкиваясь от стен и кружа в воздухе. Но вдруг сквозь сложную многоуровневую мелодию, которую руки знали наизусть, — спина прямая, глаза закрыты, пальцы летают со сверхкосмической скоростью, — Марина почувствовала чьё-то присутствие в помещении. Эффект от этого осознания был подобен разгерметизации салона самолёта. Всё пошло наперекосяк. Концентрация была безжалостно нарушена. Она задушила только начавшуюся кульминацию раздражённым глиссандо и резко повернулась, с намерением теперь уже окончательно поругаться с Эдуардом Романовичем, чего бы ей это ни стоило, но наткнулась взглядом на совершенно другого человека.       В углу зала, рядом с огромной деревянной дверью, стояла женщина, смутно-знакомый образ которой говорил о том, что Марина уже где-то её видела, и не раз. Высокая, со светлыми волосами чуть выше плеч, уложенными в аккуратную деловую причёску, эта дама, лет примерно сорока, судя по всему находилась здесь уже некоторое время и внимательно слушала всю репетицию.       — Браво! — сказала она с лёгким французским акцентом. — Это прекрасно, как вы играете.       — Благодарю. — Марина всё ещё была не в восторге оттого, что её прервали на самом интересном месте, но раз уж это был не отец, то можно было не сильно кипятиться.       Женщина отошла от стены и, постукивая каблуками, направилась к роялю. Марина аккуратно прикрыла крышку и повернулась к ней полубоком, с интересом рассматривая стройную, подтянутую фигуру.       — Я Анн. Анн Марсо, дирижёр парижского оркестра. — Она протянула ей изящную наманикюренную ручку, и они поздоровались. Ну конечно! Как же она сразу не узнала? Женщин-дирижёров можно было пересчитать в мире по пальцам одной руки, и Марина вспомнила, как когда-то читала о феномене Анн Марсо в газетах. Та несколько лет стажировалась в СССР ещё в начале 60-х по классу виолончели и поэтому вполне сносно изъяснялась на русском. А потом каким-то образом переквалифицировалась в дирижёры и имела большой успех во Франции.       — Очень приятно, я Марина.       — Oh, je sais , — Анн улыбнулась, — я слежу за вами с самого начала конкурса. Удивительно, что вас до сих пор не было видно на лучших концертных площадках Европы.       — Ну, — Марина пожала плечами, — так уж вышло.       — Очень странно. Вы выступаете только в СССР?       — В данный момент больше сосредоточена на аспирантуре в консерватории.       Многочисленные знакомства с сильными мира музыки за последнее время сделали Марину привычной к такого рода общению, но от мадам Марсо исходила несколько другая энергетика. Элегантная и утончённая, она стояла, облокотившись бедром к роялю, и тоже беззастенчиво разглядывала Марину, словно та являлась живописной картиной на аукционе, которую непременно хотелось приобрести за любые деньги. И всё это она делала с загадочной полуулыбкой.       — По секрету, — женщина наконец оторвалась от внимательного созерцания и достала из сумочки синюю пачку сигарет Gauloises, — в судейской комиссии идут настоящие batailles . — Ловко прикурив, выпустила густой клуб дыма в сторону.       — И о чём же они спорят?       — О вас.       — А что, разве членам жюри можно говорить с участниками? — удивилась Марина.       — Не волнуйтесь, я лишь сторонний наблюдатель и мы с вами не нарушаем никаких правил, — бархатно рассмеялась мадам Марсо. У неё был приятный мягкий голос, и акцент с некоторым коверканием буквы «р» только добавлял шарма.       — Что ж, надеюсь, они не слишком утомятся, выдумывая причины, по которым можно меня отсюда выгнать.       Анн усмехнулась.       — Вы очень необычная участница, Марина. Таких редко встретишь в столь консервативной и академической среде. Меня от этих прилизанных мальчиков и девочек, признаться, уже воротит. А Ваш творческий потенциал будто безграничен, мне очень интересно наблюдать.       В ответ Марина благодарно кивнула.       — И вы знаете, не так важно то, какую именно премию присуждают судьи: первую или, скажем, шестую — это просто элемент удачи.       Марина скептично выгнула бровь.       — В моей творческой судьбе, например, огромную роль сыграли встречи с дирижёрами, — продолжила Анн и с шумом затянулась сигаретой.       Мадам Марсо была далеко уже не девочкой, но озорные искорки в серо-зелёных глазах не позволяли общаться с ней слишком уж формально. Не трудно было понять, как ей удаётся управлять целой ордой капризных музыкантов с непомерными эго, — харизма присутствовала в каждом жесте и слове этой француженки. Марине стало любопытно, куда ведёт этот разговор. Когда на неё так смотрели мужчины — хоть дирижёры, хоть министры, — она испытывала лишь острое желание закатить глаза и отмахнуться от них, как от назойливых насекомых, однако женское внимание вызывало чаще некий азарт и подпитывало самолюбие.       — Да и что значит быть первым? Это ведь очень относительно, — продолжила Анн. — Например, спортсмен занял первое место. А те, которые заняли второе, третье, четвертое, разве хуже? Нет, у них просто по-другому. Они другие. Разве можно назвать лучшего писателя, артиста, учёного или же лучшего человека? Non! Дело в стилях, а стили у всех разные. Вы первая в domaine, на которую обыкновенные музыканты не вступают… Ох, мне совсем не хочется отвлекать вас от репетиции, Марина, — Анн произносила её имя с ударением на последний слог, — мы могли бы встретиться и выпить по чашечке кофе после?       — Конечно, — слегка впечатлённая её монологом, ответила Марина. — Pourquoi pas?       Анн одобрительно улыбнулась и снова протянула ей руку:       — Думаю, нет, почти уверена, вас заинтересует то, что у меня есть вам ещё сказать.