Пропущенная нота

      Диплом победителя выглядит нарядно и торжественно. Имя и фамилия вписаны от руки чёрной тушью, украшены красным орнаментом. Также красным цветом напечатаны слова «Первая премия», а рядом на пол-листа — подписи членов жюри. Среди них — автографы знаменитых композиторов и председателя судейской комиссии.       — Для нас искусство Шопена — это сила, величие, мужество и искренность, — торжественно говорил со сцены последний, дородный усатый мужчина в нарядном костюме, перед тем, как начать объявлять победителей. — Поэтому в его сочинениях необходимо волевое напряжение, охват «больших пространств», — в своей речи он ещё и обильно жестикулировал, — ибо даже самые мелкие пьесы этого гениального художника необычайно объёмны по содержанию. Способность читать и исполнять эти произведения дана очень немногим, и я сейчас объявлю тех лучших, кто преуспел в этом нелёгком деле. Итак, лауреатами конкурса становятся…       Дальше всё происходило словно в тумане. В микрофон громко называли чужеродные замысловатые имена, раздавались громкие аплодисменты, и стоявшие рядом с Мариной измученные участники выходили на сцену по одному, чтобы получить свои награды, а затем спускались обратно в партер, кто-то обрадованный, а кто-то не на шутку расстроенный. «Золотой» американский мальчишка оказался не таким уж и «ангелом» и в порыве гнева чуть не сбросил свою третью премию на пол и не начал её топтать, как капризный ребенок.       — Сосунок, — холодно прокомментировал Эдуард Романович Ирине Николаевне.       Скучный японец же смиренно принял вторую, и на лице его не отобразилось ни единой эмоции. А имени Марины всё не было и не было.       Вот уже розданы многочисленные поощрительные и внеконкурсные дипломы, испарина на лбу Эдуарда Романовича каплями спадает ему на глаза, а Марина испытывает острое желание что-нибудь сломать, когда наконец со сцены под оглушительные овации громко и как-то даже нараспев произносят её фамилию…       — Они дышали мне в спину, чёртовы изверги! — чуть менее чем за полчаса до объявления результатов в гневе выпалила она Ирине Николаевне, выбежав за кулисы. Члены жюри во время итогового выступления решили ни с того ни с сего сидеть не в зале, как обычно, а прямо на сцене, чем повергли несчастных конкурсантов в полное смятение. Но Марина справилась и с этим испытанием. Она просто была собою и заслужила долгожданное признание. Непробиваемые эксперты дрогнули и сошлись во мнении, что в этом году лучшей станет именно она.       Телевизионные камеры, фотоаппараты, взгляды всех присутствующих были направлены на победительницу. Напряжение отпустило, она выпрямилась и, приняв дежурные объятия от отца и ректора, с гордостью взлетела по ступенькам на пьедестал, принимая свою награду под восторженные аплодисменты зрителей и благосклонные кивки мастеров…       Шум и галдёж вокруг неё в этот, без преувеличения, счастливый момент жизни эхом отдавались в голове немногим позднее, когда после официальной церемонии народ отправился «гулять» к тому самому Дюбуа в самый что ни на есть настоящий особняк недалеко от центра города. Хотя в Варшаве все места находились недалеко друг от друга. Марина вышла на милый маленький балкон второго этажа и в объявшем её умиротворении потягивала уже далеко не первый бокал игристого. Пришлось сбежать сюда от толпы гостей, в которой каждый встречный и поперечный считал своим долгом что-то ей сказать и как-то поздравить. Марину беспрерывно знакомили то с одним импресарио, то с другим, предлагали сотрудничество и концерты. Всё это было очень приятно и нужно — конечно, за сыплющиеся дождём возможности любой хватался бы разом и сразу, — но не сегодня. Сегодня принадлежало только ей. Наслаждаясь прекрасным холодным вечером, она глядела куда-то вдаль, сквозь снежную дымку, окутавшую город, и лениво позволяла мыслям течь, куда им заблагорассудится, вольно, без всякой цели. Со слегка грустной полуулыбкой вспоминала, как музыка целиком и полностью поглотила её детство и юность и как сегодняшний день стал апогеем всех пережитых трудов…       — Bonsoir! — следом за шумно отворившейся дверью на балкон раздался уже знакомый и вечно томный низкий голос.       — О, бонсуар, мадаммм!       Марина сама удивилась тому, что так захмелела от безобидного на вкус и цвет шампанского. А ведь вечер только начался. Или нет? Который час и сколько прошло времени? По ощущениям — достаточно, чтобы принять в себя целую бутылку Moët & Chandon. Не всё же травиться советской бурдой.       Ей на плечи опустился тёплый шерстяной шарф, который был как раз кстати к подмёрзшей без верхней одежды спине, — Марина вышла на балкон, разгорячённая разговорами, алкоголем и духотой в помещении, и довольно быстро остыла на морозе, но возвращаться внутрь всё равно не торопилась.       — О-ля-ля, вы же не хотите простудиться сразу после победы, Марина! — воскликнула Анн и принялась заботливо растирать ладонями ей плечи.       — Спасибо, то есть дякую, то есть мерси. — Хихикнув, Марина завернулась в длинный шарф и поёжилась.       Горячительный напиток вдобавок к крайне хорошему расположению духа сделал её непривычно разговорчивой — обычно из Марины, как любила говаривать её мама, «и слова лишнего не вытянуть». С мадам Марсо они уже успели пообщаться этим вечером в светской компании больших и известных композиторов, а потом потерялись, пока Марину болтало из одного общества в другое.       — Я, кстати, обдумала ваше предложение и, в общем-то, согласна… — медленно сказала Марина слегка заплетающимся языком, — мы запишем вместе альбом, а потом получим за него «Грэмми»!       — О, ну насчёт «Грэмми» je sais pas, — Анн насмешливо хмыкнула, — но я рада вашему ответу, и это действительно будет интересная пластинка.       Следом раздался характерный чиркающий звук зажигалки, и, повернувшись, Марина наткнулась взглядом на Анн, которая, облокотившись на косяк, чуть поодаль курила свои любимые Gauloises, сложив руки на груди, и скользила по ней весьма открытым взглядом. Сквозь поднимающийся замысловатыми волнами густой сигаретный дым, она была похожа на хищника, притаившегося в кромке листвы и готовящегося к нападению на отнюдь не беззащитного кролика.       — Угостите?       Марина не страдала от пагубных привычек, но сегодня посчитала, что можно себя побаловать запретным. Анн молча протянула пачку и помогла прикурить, придерживая серебристую «Зиппо», пока Марина делала первую затяжку от стройного язычка пламени.       Сквозь затуманенное сознание до неё доносился тонкий запах дорогих французских духов. От Анн пахло жизнью и свободой, таинственным и неизведанным миром, где можно всё и отсутствуют глупые запреты и табу. Будучи почти одного с Мариной роста, Анн стояла аккурат перед её лицом — очень близко, слишком близко для хоть и непринуждённой, но всё же профессиональной беседы…       — Tu es tellement belle… — выдохнула она, не сводя взгляда с её лица.       «Вряд ли дирижёры часто так общаются с потенциально новыми членами своих оркестров», — подумалось Марине. По крайней мере, если бы это мужчина-дирижёр так её вербовал, она бы не раздумывая столкнула его прямо с балкона, не дослушав комплимента до конца. Но в случае с такой привлекательной и смелой женщиной Марина просто смотрела, не моргая и даже не до конца осознавая происходящее, лишь слегка вздрогнула, когда Анн коснулась тёплыми пальцами её щеки.       — J’ai envie de toi depuis que je t’ai vue pour la première fois… — звучало красиво и как приговор. Глаза блестели невыразимым любованием, голос стал совсем низким.       Марина ощутила лёгкое прикосновение чужих губ к своим спустя мгновение после этих слов и усмехнулась про себя, подумав, что кое-кому в её собственной жизни не помешало бы быть настолько же решительной. Тогда и проблем бы никаких не случилось… Жаль, что сердце не выбирает, кого любить и за что, а просто любит без удержу, и ничего с этим не сделать. Ведь было бы гораздо легче, хоть даже совсем ненадолго, увлечься свободной, не обременённой никакими узами, эффектной иностранкой, для которой такие отношения не являлись бы чем-то из ряда вон выходящим. Но какое там — сердце безраздельно принадлежало обладательнице волшебной улыбки, ждущей её дома, самой красивой девушке на земле, и никаким увлечениям в нём места не было.       Марина не ответила на поцелуй, лишь застыла неподвижным изваянием.       — Не надо, — сказала тихо, когда Анн запустила руку в её волосы и прижалась плотнее, чтобы продолжить. Тихо, но твёрдо, ухватив её за запястье и слегка отстранившись.       Выражение, которое приняло лицо француженки в этот момент, говорило о том, что вряд ли ей по жизни часто отказывали. С достоинством, однако, справившись с неожиданной для неё реакцией, она произнесла так же тихо:       — У тебя кто-то есть.       Прозвучало отнюдь не вопросительно, то была констатация факта. Марина едва заметно кивнула, всё ещё удерживая её руку.       Анн поджала губы в стремлении скрыть досаду от верности своей догадки.       — Надеюсь, она хоть стоит того?       Марина молчала. Тёплый шарф стал каким-то жарким и колючим, захотелось сбросить его к чертям. Вопроса, откуда Анн Марсо знает, что «кто-то» — это именно «она», даже не возникало. С первых минут их общения всё было ясно как день. Эти взгляды, которыми они обменивались, тон голоса, поведение. Рядом с некоторыми людьми иногда просто невозможно представить человека противоположного пола — это выглядело бы странным образом неестественно. Анн была именно такой — с ней в паре с трудом можно было вообразить мужчину, — несмотря на всю свою женственность и элегантность образа, всё в ней кричало о некоторой необычности вкусов. Марина определяла такие вещи и в женщинах, и в мужчинах на каком-то интуитивном уровне и справедливо полагала, что и сама создаёт подобное впечатление для «знающих», поэтому лишних уточнений никто не делал.       Хитрая и оценивающая улыбочка довольно быстро вернулась к мадам Марсо и озарила её лицо привычным выражением.       — Знаешь, у нас могло бы многое получиться…       — Знаю, простите.       Марине было не очень удобно, она чувствовала себя ответственной за этот эпизод, но кто же знал, что в Европе так охотно ведутся на провокации. Хотя речь ведь идёт о Франции, а там физиология правит разумом людей без оглядки и куда более обширно, чем в чопорном Союзе.       Анн ещё некоторое время буравила её взглядом, но в конце концов отошла.       — Dommage…       Спустя несколько минут абсолютной тишины француженка докурила, легонько откашлялась, мотнула головой, словно отгоняя наваждение, и произнесла деловитым тоном человека, которого никто только что не отвергал:       — Не подумайте, Марина, моё предложение о совместной записи остаётся в силе и не зависит ни от каких личных, — она сделала выразительную паузу, — обстоятельств. Вы мне очень понравились, и я всего лишь неверно поняла сигналы. Наверное… Я буду в Москве через пару месяцев, и мы сделаем то, о чём договорились, так ведь?       Марина опустила голову, её немного кружило.       — Да, хорошо.       Балконная дверь вновь открылась, выпуская на воздух громкие возгласы и смех гостей вечеринки, и закрылась, резко их приглушая.       Марина выбросила так и не выкуренную сигарету и проследила за её падением на заснеженную улицу.       Отрезвление пришло так же быстро, как и опьянение, из чего Марина сделала вывод, что шампанское, даже очень дорогое и импортное, совсем не её напиток.