19
19 января 2023 г., 13:09
Ноябрь 1979 года
«У природы нет плохой погоды, каждая погода благодать…»
Дана сдавленно напевала строчки из известной песни и старательно перепрыгивала через горки кашеобразной ледяной массы сомнительного происхождения. Снег в этом месяце совершил своё явление всего пока единожды, но слякоти оставил после себя на целую неделю вперёд и доставлял немало хлопот на пути из дома на работу и обратно. Наступало самое нелюбимое время года — угнетающая серая осень стремительно исчезала в леденеющем воздухе, а зима уже вовсю дышала морозом прямо в лицо, делая утренние пробуждения и выход на улицу крайне труднопереносимыми.
Большую часть года, в душе южанка, но в жизни москвичка, Дана жила в ожидании возвращения тёплых деньков, чтобы снова носить лёгкие платья и делать красивые причёски, а не кутаться во множество слоёв одежды в старании хоть немного согреться. Мышцы ныли оттого, что приходилось постоянно ёжиться, а небо, наглухо запечатанное тяжёлыми тучами, только добавляло уныния. Марина тоже ненавидела холода, и в этом они были похожи. Мечта отправиться вдвоём на какой-нибудь курорт, в Гагры или, на худой конец, Юрмалу, часто звучала в их разговорах, и Дана, увлечённо слушая рассказы Марины о её туда поездках, вторила и зачем-то давала слово, что это обязательно скоро произойдёт и для них. Но как? Под каким предлогом, никто ведь даже не в курсе, что они «дружат». Но Дана всё равно с энтузиазмом обещала невозможное и не могла сказать точно, верит ли Марина её словам или делает вид. В любом случае экзистенциальных вопросов в их отношениях возникало гораздо больше, чем ответов. Пружины капкана, в который Дана себя загнала, сжимались всё крепче. Ей правда не хотелось никого обманывать, но обманутыми оказывались сразу все, в том числе и она сама.
Перед отъездом Марина подсказала, в каких журналах будет освещаться течение конкурса. В специализированных изданиях сообщения о деятельности советской команды по тону напоминали сводки с фронтовых сражений, и Дана находила эти выпуски, скупала все доступные и однажды даже одолжила у Анфисы Михайловны тот, что не продавался в её районе, так что вскоре в её комоде собралась целая кипа музыкальных, и не очень, журналов и газет. Каждый раз, находя заветное имя в статьях различной степени критичности, сердце замирало от нежности и тоски. Ни работа, ни дом не были способны отвлечь её от самой обыкновенной хандры, а Марины не было уже целую вечность, чтобы хоть как-то её утешить и подбодрить. В сердце поселилась безмолвная печаль и пустота — наверняка, согретая в лучах славы и признания и находясь в эпицентре такого важного события, Марина совсем не успевает подумать о ней. Какие-нибудь серьёзные и интересные люди всё это время борются за её внимание, щедро показывают ей, чего она достойна. Она ведь потрясающая, и в неё невозможно не влюбиться, конечно, найдётся предложение, от которого будет сложно отказаться. По всей стране до сих пор не утихали ругательные толки о «невозвращенцах» Барышникове и Годунове, а зная, насколько Марине трудно здесь жить, Дана хоть и с содроганием, но объективно полагала, что подобные мысли, должно быть, посещали её талантливую голову.
Планёрки в больнице, пациенты, походы в гости к родственникам и в целом довольно активная жизнь заставляли время течь немного быстрее на фоне навязчивых идей, что преследовали день ото дня. Как и любая влюблённая женщина, в отсутствии новостей от объекта своей привязанности Дана накручивала себя и представляла всякое.
Никогда не считавшая себя собственницей, Дана всегда спокойно реагировала на внимание, например, чужих женщин к мужу. Такового по жизни было предостаточно — всё же Гия был видный и завидный мужчина, — и подруги, и сёстры искренне поражались её невозмутимости в этом вопросе. А Дана, оказывается, всего лишь ничего не чувствовала, и от этого не возникало ни малейшего импульса, чтобы хоть сколько-нибудь ревновать. Но, когда речь заходила о Марине и о её контактах с другими, об их явном к ней интересе, что-то горькое и щемящее просыпалось внутри и действовало на нервы. Дана понимала, что Марину совершенно не интересуют мужчины, но сколько, должно быть, привлекательных женщин есть в её окружении. Свободных и готовых увлечься. А что Дана? Она всего лишь нерешительная, замужняя и бессовестная, связанная по рукам и ногам, доставляющая только беспокойство и переживания, ограничивающая своим положением и трусостью чистую и нерастраченную энергию. Марина, скорее всего, когда-нибудь это поймёт и потеряет к ней всякий интерес. Какой толк постоянно находиться на распутье, решать бытовые дилеммы и быть парализованным невозможным выбором? Не проведёт же такой человек в ожидании призрачной перспективы всю свою жизнь? Да и чего, собственно, ожидать?
Гия, в свою очередь, стал наконец замечать, что с женой происходит неладное, — она практически перестала улыбаться, постоянно погружённая в раздумья, сидела с отсутствующим видом, а на него часто и вовсе не обращала никакого внимания. Такой расклад настораживал, но добиться от неё объяснений не получалось даже в самые интимные моменты, которые возникали всё реже и реже.
— Что, что не так? — озадаченно спрашивал и отстранялся, видя странную реакцию жены, точнее, полное её отсутствие. — Тебе что-то не понравилось?
Дану буквально передёргивало от его прикосновений и поцелуев. Гия всё, абсолютно всё, делал «не так». Она отворачивала лицо, инертно опускала руки и вообще душой словно покидала собственное тело и наблюдала со стороны настолько предсказуемое действо, что можно было сильно заблаговременно определить каждый последующий «манёвр». Начиналось всё с сухих, колючих от жёсткой щетины лобызаний шеи, а потом осуществлялся поспешный переход к груди, всё это на фоне непрерывного потока хриплых комментариев о любви к ней и её телу, ну а затем, после неловкого и неуклюжего трения готовым к работе «хозяйством», происходило ставшее совершенно непереносимым и очень болезненным проникновение. Далее ритмичные движения внутри, перемежаемые с тяжёлым дыханием, — неужели это приносит ему удовольствие? — не более нескольких минут, но, по ощущениям, растягивающиеся словно на несколько часов…
— Ничего, тебе кажется, — отвечала безучастно, а в глазах стояли слёзы, которые приходилось сдерживать титаническими усилиями.
Неприятно было лежать бесчувственной куклой, но заставить себя притворяться было выше её сил. Искренняя радость посещала, только когда чудесным образом удавалось избежать постели с родным мужем. А для этого приходилось обращаться к разнообразным уловкам, по максимуму используя своё воображение, обманывать и притворяться. Но, в конечном-то итоге, Гия — взрослый и здоровый мужчина со своими потребностями, и для их удовлетворения у него есть жена, а у жены априори не должно возникать причин отказывать. Так она рассуждала, оправдывая своё малодушие и неспособность предпринять ничего радикального, чтобы окончательно избавить себя от мучений. И каждый подобный эпизод выворачивал внутренности наизнанку.
— Ты очень странная в последнее время, родная, я волнуюсь…
— Всё нормально, Ги.
Она едва не спросила: «Ты закончил?» — но он сам переместился рядом на подушку, откашлялся и понизил голос, тщательно подбирая слова:
— Послушай… Нам пора заводить детей… Пора уже начать о ком-то заботиться. А то всё вдвоём и вдвоём…
— Давай не сейчас об этом.
— Тебя расстраивает, что не получается, да? Мы можем сходить к врачу и…
— Пожалуйста, Ги, потом поговорим! — резко отвечала она едва не срывающимся голосом.
Так и заканчивался практически каждый их разговор «начистоту». Благо в спальне бывало темно, и можно было просто отвернуться, давясь рыданиями, и заставить себя заснуть. Гия же смотрел на неё совершенно растерянно, поджав губы, качал головой и тоже укладывался. Он решительно не понимал, что такое странное творится с его всегда спокойной и благодушной женой и была ли в чём его вина.
Всё было из рук вон плохо. В какой-то момент Дана уже даже смирилась с мыслью, что Марина точно о ней позабыла, протрезвела, и расстояние, сделав своё грязное дело, окончательно разлучит их, оставив Дану одну со своими страданиями, пока однажды утром по почте прямо домой не приехал сильно помятый конвертик, в котором спряталась прелестная открытка. А потом ещё один похожий, и ещё. Каждые несколько дней Марина, словно чувствующая её настроение из далёкого далёка, нежными, правильными словами и искренними признаниями постепенно возвращала к жизни поникший цветок, и Дана будто воскрешалась из мёртвых. Не забыла, любит, помнит, скоро, очень скоро вернётся к ней.
Дане были не по нраву эти ментальные качели, на которые она сама себя подсадила, но стоило Марине дать о себе знать, как счётчик обнулился, подобие порядка вернулось в её жизнь.
О долгожданной же победе стало известно и вовсе забавным образом — прямо за воскресным ужином.
Гия сидел, как обычно, за столом и читал широко раскрытую в руках газету. В качестве заведующего отделом кардиологии в первой городской больнице при пособничестве всё той же Анфисы Михайловны он в настоящий момент имел куда более разумное расписание и теперь почти каждый вечер проводил дома. Вектор врачебной деятельности сменился с постоянной беготни и срывов посреди ночи на срочные операции на несмолкающие телефонные звонки и контроль больничной бюрократии. Поначалу доктора Кахидзе такой расклад немного обескураживал, но, будучи человеком энергичным и лёгким на подъём, он быстро подстроился под новые обязанности. А Дане вдруг стало трудно и неуютно находиться дома, и она сильно пожалела о том, что посодействовала этой смене режима, посоветовав Гие присмотреться к вакансии. Ей было гораздо легче реже с ним пересекаться в родных стенах, и не столько потому, что время от времени приходилось быть женой, сколько потому, что трудно было смотреть в глаза и делать вид, что всё нормально. К тому же правильно говорят — в любимом человеке устраивает всё, тогда как каждый мелкий недостаток в нелюбимом превращается в катастрофу. Привычки и замашки, с которыми она привыкла жить много лет, стали бросаться в глаза и раздражать. Раньше Дана лишь снисходительно перекладывала неочевидные вещи, оставленные Гией в самых неожиданных местах по всему дому, теперь же почему-то не могла сдержаться и делала замечания. Бедному доктору доставалось за всё: неопрятное бритьё над раковиной, не выключенный свет, не постиранные носки, не вымытая тарелка, громкий храп. Вот и в тот вечер за ужином она бесцельно водила вилкой по тарелке и уже готовилась едко высказаться по поводу его монотонного бормотания во время чтения, когда, случайно подняв взгляд, наткнулась на заголовок внизу на главной странице: «Триумф советской пианистки в Польше. Шопен мог бы гордиться такой наследницей!» Иллюстрировала заметку небольшая чёрно-белая фотография, на которой, может, кому-то и было бы сложно, но Дана с лёгкостью узнала длинные чёрные волосы, стройный стан и красивое лицо: Марина стояла на сцене и держала в руках заслуженную премию в окружении многочисленных людей в парадных костюмах. Она сделала это — победила, и выглядела при этом божественно.
Дана не стала ничего говорить. Лишь с грустью улыбнулась. Гия не был виноват в том, что она его не любит, так же как и не заслуживал терпеливо выслушивать её недовольство по пустяковым поводам. Её мир находился в другом человеке, и стоило хотя бы попытаться себя усмирить и не обижать попусту и так обманутого по всем параметрам мужа. Они спокойно доели, во многом благодаря тому, что новость Дану сильно обрадовала, и легли спать.
С тех пор прошло ещё несколько дней. От Марины больше не было вестей.
«Смерть желаний, годы и невзгоды, с каждым днём всё непосильней кладь, — Дане понадобилось спеть несколько раз, пока она продралась через лужи ко входу в больницу, — что тебе назначено природой, надо благодарно принимать…»
На работе, как всегда, ждало море страждущих пациентов. Первой сегодня пришла бабуся — божий одуванчик, с осложнениями после хирургической операции на ноге. Она называла Дану дочечкой и всегда приносила что-нибудь вкусненькое собственной выпечки, чтобы «прелестной девочке» не было скучно работать весь день, а перед уходом по полчаса слёзно благодарила за помощь. Дана сумела за несколько недель избавить бабушку от хронической боли, и та даже перестала хромать.
Следом перепуганные молодые родители принесли на руках своего грудничка, у которого наблюдалось косоглазие. Дана и с этим случаем сработала успешно — сразу успокоила парализованную страхом маму и расписала ей подробное лечение. Ребёночек был таким симпатичным, что Дана, тиская его и играясь после сеанса, в глубине души даже подумала, что Гия по-своему прав: взрослому человеку необходим маленький. Сама она, как ни странно, редко об этом задумывалась, а в данный конкретный этап своего пути и вовсе не было никакой уверенности, что это хорошая затея — приносить в мир новую жизнь, когда в своей — полнейший бардак.
Данному же малышу предстояло всего несколько безболезненных сессий по тонусу мускулатуры, и, обнадёженная этой новостью, семья покинула её кабинет уже в хорошем настроении.
Дана считала просто невероятным парадокс того, что ей, как лечащему врачу, наперёд была известна схема действий с чётким исходом для каждого своего пациента, а перед ней самой, как женщиной, будто выросла высоченная каменная стена. Не было видно никакого варианта развития событий. Ни положительного, ни отрицательного.
После обеда доктор Вознесенская ждала пациента с обширным защемлением шейных позвонков и делала записи в других карточках для наведения порядка. Стол был завален бумагами, картами, справками, досье и рецептами, — в конце года подобная картина наблюдалась во всех лечебных учреждениях, но Дана, будучи очень аккуратной и практичной, планировала быстро это всё разобрать и не оставлять ничего на последний момент. Рука уже затекала от записей, и Дана, оторвавшись наконец от сосредоточенного письма, откинулась на стуле и сняла очки, потирая переносицу, когда в дверь энергично постучали.
— Войдите, — устало протянула она и с удивлением пронаблюдала, как в проходе появился сначала огромный букет — из большого количества разноцветных и ярких цветов — в форме треугольника, украшенный крупными зелёными листьями и перьями, а затем во всей красе перед ней предстала та самая, что снится по ночам и воспоминания о которой не покидают мыслей ни на одну минуту.
