Пропущенная нота

      Декабрь 1979 года       — Не стоит забывать и о талантливой Марии Анне Моцарт — младшей сестре Амадея Моцарта. Также об Анне Магдалене Бах — матери тринадцати отпрысков Иоганна Себастьяна Баха, которая помогала мужу сочинять некоторые произведения. Фанни Мендельсон — старшей сестре Феликса, авторе произведений, которые долгие годы приписывались её брату…       Марина стояла перед аудиторией завороженных младшекурсников и вдохновенно читала лекцию о женщинах-композиторах. Тему выбрала сама и попала в точку — материал был интересный, студенты слушали с неослабным вниманием и делали множество пометок. Хотя трудно было сказать, восхищены ли они больше познаниями своего лектора в истории музыки или, скорее, ею самой: стройной и привлекательной фигурой, обтянутой в элегантный тёмный костюм, изысканной походкой, которой она вышагивала вдоль подмостка, — всё в ней притягивало взгляды юных парней и девушек и заставляло любоваться неспешной грацией и благообразным лицом.       — ….во Франции каждый первый подающий надежды автор начала и середины ХIX века строчил многочасовые оперы, а лаконичные произведения мадам Фарранк шли вразрез с тогдашней модой. Напрасно: лучшие её вещи — как Третья симфония соль минор, — мягко говоря, не теряются на фоне мастодонтов того времени вроде Мендельсона или Шумана. Да и Брамса с его попытками перевести классицизм на язык романтической эпохи Фарранк обошла лет на десять, а то и двадцать…       Преподавать Марине нравилось. Совсем как её отец в особо примечательные моменты рассказа, она выразительно очерчивала невидимые нити мелодий в воздухе и голосом, который во время чтения искусно замирал и повышался, акцентировала детали.       Ассистировать Эдуарду Романовичу на занятиях по теории музыки Марина начала сразу, как только получила свою первую степень, а после недавнего большого события её специально просили несколько раз выступить с какой-нибудь лекцией вместо него. Единоразовые акты, она не собиралась посвящать этой деятельности всю жизнь, но время от времени, чтобы разнообразить трудовые будни за роялем и монографиями, можно было поразглагольствовать и научить уму-разуму молодое племя. Таланты действительно способны передаваться по наследству, а хорошему учителю, как говорится, темперамент не мешает, а наоборот, помогает, особенно в среде более или менее сознательных людей, знающих, зачем и с какой целью они учатся там, где учатся.       Разница в возрасте между Мариной и студентами была не столь велика, а с некоторыми из них практически минимальна, но разница качественная чувствовалась безусловно. Уже взрослая, состоявшаяся и в некотором смысле прославленная вне стен консерватории, она вызывала у молодняка что-то вроде почтительного трепета, кого-то вдохновляла на соперничество, а где-то провоцировала и самую низменную зависть. По крайней мере, разговоры, что её везде «протаскивает папочка», всегда звучали фоном к каждому её достижению, насколько бы очевидным не был демонстрируемый талант.       Полтора часа прошли незаметно, Марина ещё немного пообщалась со студентами после основной части и даже успела ответить на несколько вопросов, весьма далёких от музыки, потому как кое-кто из них посчитал уместным таковые задать. Например, один из первокурсников озвучил довольно странную сентенцию, которую Марина, однако, поняла и ответила кратко и со скептическим смешком:       — Метр семьдесят семь мой рост, и нет, совсем не холодно.       Когда все разошлись, оставалось разложить по порядку использованные материалы, чтобы Эдуард Романович не ворчал опосля. Марина перебирала папки и вполголоса пересчитывала корешки, чтобы не ошибиться. Не спешила — до встречи с Даной оставалось чуть более часа. Сегодня они собирались сходить сначала в кафе недалеко от дома, в ожидании, пока Анфиса Михайловна отправится на работу, а затем тайком пробраться в пустую квартиру и воспользоваться временем наедине. Погода стояла прекрасная, что называется — мороз и солнце, и подышать немного свежим воздухом вдвоём не казалось такой уж плохой идеей. А не идти на «место преступления» сразу они решили ещё и потому, что Дане неудобно было «постоянно беспокоить», как она говорила, «бедную женщину». Анфиса Михайловна только при упоминании её имени вся оживлялась, а уж если Дана почитала своим визитом их «скромную обитель» — и вовсе начинала суетиться, накрывать на стол и принимать её как королеву. Дане было очень неловко, учитывая тот факт, что Анфиса Михайловна считала её всего лишь хорошей подругой дочери и женой своего прекрасного коллеги и была с ней максимально вежлива и мила. Но как бы изменилось доброжелательное отношение, узнай она о том, что «драгоценная Даночка» спит с её дочерью за спиной у того самого коллеги? Страшно даже представить.       Марина тщетно пыталась её переспорить, считая эти аргументы невесомыми, но Дана всё же наотрез отказывалась лишний раз пересекаться с её мамой и предпочитала пережидать где-то в стороне. Марина согласилась на эту конспирацию только после одного примечательного случая, о котором ей рассказала Дана и который едва не привёл их к сильной размолвке.       В пятничный вечер накануне очередной встречи Дана вернулась домой чуть раньше обычного и решила посвятить остаток дня стирке и глажке, чтобы немного разгрузить выходные и выгадать несколько часов для Марины. После Польши у них будто открылось второе дыхание, и регулярно встречаться стало такой же жизненно-важной необходимостью, как поесть или поспать, иначе портилось настроение и все мысли сводились только к возможности или невозможности поскорее свидеться. Дана, размышляя как раз о следующем таком дне, успела приготовить ужин и доглаживала последнюю рубашку, когда вернувшийся с работы Гия прямо с порога неожиданно спросил:       — Родная, а почему ты не сказала, что близко общаешься с дочкой Томовых, Мариной?       Вопрос, заданный совершенно будничным тоном, застал тем не менее врасплох. Дана замерла с электрическим утюгом в руках, а сердце вдруг забилось так быстро, что готово было выпрыгнуть из груди и ускакать прямо в окно. Состояние покоя в один миг перестало таковым быть. Взгляд устремился в стену, рот приоткрылся, не способный ничего произнести, тревога захватила дух. Откуда?.. Как вообще?..       Гия тем временем разулся и прошёл в кухню, чтобы, как обычно, приветственно поцеловать жену в щёку. Дана всерьёз думала, что по её лицу даже ребёнок мог бы догадаться, что за стыдливым румянцем скрывается какая-то нелицеприятная тайна.       — Мне Анфиса сказала, что ты у них бываешь, да и Марина у нас. Признаться, я очень удивлён. С чего вдруг и с каких это пор?       Дана легонько кашлянула. Исчерпывающего ответа не находилось. Как можно было допустить подобный промах? Если уж вести двойную жизнь, то делать это надо правильно: учитывать возможные утечки, стараться их не допускать, думать наперёд и сразу в нескольких направлениях. Марине, например, было всё равно, кто и что о ней подумает: «Пусть хоть весь мир узнает, мне плевать!» Дане же в этом отношении приходилось гораздо сложнее. Слишком много людей, которых её роман на стороне мог бы сильно покоробить. Да что там люди, целая жизнь могла просто схлопнуться, узнай хоть кто-нибудь о её любовных похождениях. Только вот вся её бдительность и осторожность растворялись в головокружительном увлечении. Она с лёгким сердцем захаживала в гости к Марине, не думала дважды, прежде чем пригласить её к себе при каждом удобном случае, гуляла с ней по улицам, где их мог заприметить кто угодно. И вот результат — первая оплошность, хоть на вид и безобидная, но если даже от неё у Даны едва не случился сердечный приступ, то что же может произойти дальше?       Гия, правда, вёл себя абсолютно непринуждённо, вымыл руки, сел за стол в ожидании ужина — он всегда возвращался с работы очень голодным — и, судя по всему, просто задал интересующий его вопрос, не имея за собой каких-либо подозрений. Но у Даны всё равно шумело в ушах и состояние было сродни панике.       — Не то чтобы близко общаюсь, — наконец выговорила она, — просто… Нет, ну… Как сказать… А я разве не говорила?       Голос предательски дрожал. Обычно она изъяснялась чётко, с артикуляцией — издержки профессии, — а тут, выбитая из колеи, мямлила, как дошкольница, не пойми что.       — Нет, не говорила, по крайней мере, я не… Родная, осторожно! — вдруг вскрикнул Гия, увидев, как от гладильной доски повалил дым.       Дана в смятении забыла вынуть вилку из розетки, положила раскалённый утюг на рубашку и рассеянно удерживала на одном месте, пока думала над ответом. А коварная железка тем временем нагрелась до предела и с тихим шипением прожгла насквозь белоснежную ткань мужниной рубашки — не пожалела. Дана в шоке уставилась на уродливую тёмно-коричневую ожоговую дыру, что изукрасила собой деревяную поверхность гладильной доски. Теперь там навсегда останется след от полной потери самоконтроля, а ничего серьёзного ведь даже не произошло.       — Вот же ж чёрт! — Она вдруг пришла в себя, резко положила утюг и отдёрнула руку.       Гия подскочил и выдернул провод.       — Обожглась? — стал рассматривать её руки. На ладони розовела жгущая полоска от ручки, которая тоже сильно прогрелась.       — Родная, ну ты чего? — Гия открыл кран и помог подставить её руку под струю холодной воды.       Слушая эту историю, лёжа в постели, Марина гладила аккуратные тонкие пальцы, что выглядывали из-под бинтовой повязки. Дана рассказывала спокойно, вполголоса, словно это совсем не она, поддавшись панике, повела себя неразумно.       — И как теперь работать будешь?       — До понедельника сниму, там ничего страшного, просто лёгкий поверхностный ожог.       — И чего ты так распереживалась? — с сожалением в голосе спросила Марина. — Подумаешь, мама выдала нашу «дружбу»… Делов-то.       — Не знаю, это было так неожиданно. Услышала твоё имя от Гии и растерялась…       — Чтобы мозг обыкновенного человека воспринял «разоблачение», которого ты так боишься, надо либо признательные показания дать в суде, либо устроить наглядную демонстрацию.       Марина слегка отстранилась, сложила руки на груди и покачала головой.       — Знаешь, что я наплела ему от испуга? — засмеялась Дана. — Мол, ты маме своей просто лапшу вешаешь, что бываешь у меня, а на самом деле с кем-то встречаешься, а я тебя просто прикрываю. Обещал тебя не выдавать.       — Смешно. — Лицо Марины осталось непроницаемым.       Она смотрела куда-то мимо, поджав губы в хмурой задумчивости. От этого улыбка на губах Даны тоже медленно растаяла. Повисло невесёлое молчание.       — Ну а что мне надо было сказать? — Дана натянула одеяло на обнажённую грудь и присела рядом с Мариной, облокотившись о спинку кровати.       — Не знаю, что-нибудь такое, чтобы выйти из этого порочного круга пряток и обмана.       — То есть признаться во всём и поставить перед фактом: «Я, значит, с Мариной встречаюсь, люблю её, поэтому и не говорила!» — так, что ли? Сразу и без подготовки?       — О, а ты что, собираешься кого-то к чему-то готовить?       — Марин, ну не надо… — Дана с досадой развела руками.       — Да нет, мне просто интересно, — Марина повернулась к Дане и сощурилась, — вот действительно интересно, как долго ты собираешься вертеться, как юла, и туда и сюда, и нашим и вашим?       — Перестань, пожалуйста. Тебе прекрасно известно, что других вариантов у меня нет.       — Варианты всегда можно найти. Главное, самой захотеть.       Сказанное повисло в тишине комнаты, вызывая желание закричать или что-нибудь разбить.       Дана прикрыла глаза и медленно вздохнула — протяжно, как простонала без звука.       — По-твоему, мне нравится вертеться, как ты говоришь, туда-сюда?       — Похоже на то. Вот сидишь тут и хихикаешь о том, как ловко оправдала моё существование своему мужу.       Марина смотрела с вызовом, прямо, презрительно. Дане этот обличающий, требовательный взгляд совсем не нравился.       — Мне, пожалуй, пора, — отрезала она, встала с кровати и начала собирать разбросанные вокруг вещи.       — Ну, конечно, так вопросы и решаются. Тебе пора, и всё, — проблемы нет.       — А что прикажешь мне делать? Молча слушать твои упрёки?! — сорвалась Дана.       — Это вовсе не упрёки!       — Как тогда понимать твой ядовитый тон?       Дана уже натянула лосины и, застёгивая пуговицы на широкой синей рубашке, оглядывалась в поисках шарфика. Он оказался подмятым на кровати, на которой совсем недавно они терзали друг друга в любовной лихорадке.       — Подвинься, пожалуйста, мне нужно взять…       Марина не дослушала, резко встала и отошла к окну, прикрывшись простынёй.       Её трясло от злости, умом она осознавала, что портит прекрасный день, — Дана сегодня, несмотря на небольшую бытовую травму, выдала такой перформанс, что от одного воспоминания начинала кружиться голова, но всё равно стало горько и обидно. Марина хорошо понимала, насколько увязла в этой странной ситуации. Всё в действиях и поведении Даны вне их маленькой вселенной говорило, что она и не думает о том, чтобы предпринять что-то действенное в сторону решения проблемы, и Марину сей факт обескураживал. Да, она обещала терпеливо ждать и не давить, но такая стратегия шла вразрез с самой её личностью, поэтому каждый раз, когда об этом заходил разговор, возникало сильное напряжение.       Вечерело, небо окрасилось вперемешку всеми оттенками красного и синего, провожая уходящий день.       Лучше бы она тогда согласилась на операцию на руке и никогда не встречала бы эту женщину. Или сдержала бы свои порывы и не вынуждала её вступать в эту аморальную связь. Но нет, было бы совсем не лучше, было бы пусто и бессмысленно.       Марина упрямо смотрела перед собой, не оборачиваясь, хотя в комнате стало тихо и казалось, что Дана уже вышла. Но после долгого молчания та вдруг подошла сзади и легонько коснулась её плеча.       — Пожалуйста, Марина, ну пожалуйста, — зашептала она. — Не мучай ни меня, ни себя. Мы всё равно ничего не можем изменить.       Марина не отвечала и продолжала стоять лицом к окну.       — Ты же знаешь, — тихо говорила Дана, прижимаясь плотнее, — ты всё понимаешь. Я вся, целиком и полностью, тебе принадлежу, разве этого недостаточно? Всё остальное не важно, главное, что ты знаешь.       Она медленно водила руками по её животу, гладила плечи, снимая тонкую ткань и оголяя, а Марина помимо воли теряла контроль над своим телом и мыслями. Огромные волны досады, ревности, злости разбивались о нежные прикосновения, уступая место абсолютно другим чувствам. Полнейшая капитуляция была не за горами: Марина становилась совершенно безвольной, слабой и готовой на всё, только бы Дана была с ней, касалась, любила и признавалась в этом.       Пропитавшись сладкими, как мёд, словами и прикосновениями, она повернулась и посмотрела в любимые карие глаза с грустным осуждением:       — Сколько мы, скажем, «любим друг друга», скажем, «близки», а? Сколько раз ты спала в моём присутствии? Ночевать ты уходишь к мужу, мне трудно с этим справляться. Ты меня совсем замучила…       — И ты меня, — нежно-поникающий голос вонзился в сердце, как стрела. Дана опустила взгляд на её губы, — но я всё равно люблю тебя, только тебя, слышишь? — И, не дожидаясь ответа, потянулась за поцелуем, мягко обнимая за шею, лишая Марину остатков разума.