Пропущенная нота

      Во дворе консерватории царили тишина и покой. Дана не спеша прогуливалась по небольшому скверу рядом со входом в корпус, в котором училась и работала Марина. Величественное историческое здание, в будние дни напоминавшее растревоженный муравейник, выступало теперь из темноты в ледяном спокойствии. В сгущающихся сумерках оно провожало по мощёным дорожкам последних студентов, что, подобно призракам, уставшие и медлительные, разбредались по домам.       Ждать, как обычно, в Александровском саду неподалёку почему-то не захотелось, и Дана решила прийти сама — когда-то они условились идти по одной и той же дороге, чтобы в случае чего не разминуться.       Место, где Марина проводила большую часть своего времени, казалось поистине волшебным и будто оторванным от остального мира. Известный на весь мир роскошный фасад, а внутри вестибюль и парадная лестница, залы с овальными портретами выдающихся композиторов, бархатные кресла — всё здесь служило для создания настроения настоящего праздника; да и люди, приходившие сюда слушать музыку, были связаны незримой общностью интересов. Дана тоже посещала концерты и в Большом, и Малом залах, но, конечно, и подумать не могла тогда, что эти же стены являются вторым домом для человека, которого она полюбит когда-то всей душой. Возможно, они даже пересекались на каких-то больших мероприятиях — чужие друг другу, параллельные линии, принадлежащие семьям старомосковской интеллигенции, — вместе наблюдали темнеющие люстры, слушали замолкающую публику и аплодисменты, встречающие выход на сцену музыкантов, а потом также вместе, но порознь, внимали возвышенному и торжественному репертуару. Такое действительно могло произойти, стоило поговорить и вспомнить.       Время в этом «храме» также летело с другой, какой-то необычайной скоростью. Раннее утро на фоне звуков музыки, доносящихся из разных классов, сменялось днём и украдкой превращалось в тёмный вечер. Марина всегда говорила, что даже не замечает, как рассветы за окном сменяют закаты и один день перетекает в другой за игрой на рояле или работой над монографиями. Вот только недавно, когда им удалось выгадать почти целый вечер вместе у Даны дома, она всё жаловалась:       — Впору раскладушку там себе организовать, а не мотаться домой, только чтобы поспать несколько часов, — сокрушенно вздыхала, пока Дана массировала ей спину после тяжелого дня.       — Мало спать вредно для нервов, — звучал участливый ответ.       Дана умелыми манипуляциями искала и находила болевые точки в напряжённых мышцах и высвобождала накопившееся утомление. А потом, вдруг резко остановившись, игриво спрашивала:       — Может, мне исключить себя из твоего расписания и тогда станет полегче?       — Ещё чего, — Марина в притворном возмущении возвращала её руки на себя и легонько прикусывала мягкую кожу, — только попробуй! Где мне потом найти доктора с такими золотыми ручками?       — Не знала, что артисты устают сильнее врачей.       — Музыка есть бессознательная радость души — и лечит, и губит. Ну и, в каком-то смысле, наши профессии схожи. Пальцы — наше главное оружие…       Обе смеялись, и после таких недвусмысленных намёков забывалась всякая усталость и даже массаж, как средство избавления от неё. Достаточно было напитаться друг другом, чтобы вытерпеть любые тяготы, что способна была подкинуть обыденная жизнь.       Прогуливаясь из стороны в сторону, чтобы не замёрзнуть в ожидании, Дана постоянно возвращалась взглядом к бронзовому монументу, сидящему в кресле перед консерваторией. Одной рукой Чайковский, запечатлённый в момент вдохновения, записывал ноты, а другой отсчитывал ритмы. Красивый памятник. Многоговорящий и с историей. Целый памятник, целое учебное заведение и бог знает сколько всего ещё носили имя человека, который, так же как и она, простой советский врач, — хранил постыдную «тайну».       «Ну он хотя бы был гением, а жена его — сумасшедшей», — слышался насмешливый комментарий Марины.       Полный сумбур мыслей и воспоминаний обо всём и ни о чём прервал удивлённый голос:       — Данчик, ты, что ли?       Дана обернулась. Рядом с ней откуда ни возьмись обозначилась тучная фигура ректора Государственной консерватории Пархоменко Ирины Николаевны в утеплённой коричневой дублёнке до пола и двухцветной лисьей шапке. Дана никогда не называла её по имени-отчеству. Мамина ближайшая подруга и по совместительству соседка этажом ниже по дому, в котором Дана выросла, была ей почти родной. Чересчур важная должность, которую занимала Ирина Николаевна, никогда не мешала их семейному общению, тем более после того, как мать Даны — именитая эндокринолог Алла Вознесенская, успешно укротила разбушевавшийся диабет, едва не сведший ректора в могилу.       — Я, тётя Ира, привет.       Ирина Николаевна по-матерински приобняла её и поцеловала.       — Привет-привет, тебя каким ветром к нам? Карьеру сменить решила?       Дана улыбнулась и отрицательно покачала головой.       — Иль Петра Ильича рассматриваешь?       — И его тоже, — Дана снова взглянула на монумент, — вспоминаю книжку Берберовой, которую вы мне дарили когда-то на день рождения.       — Ух, опальная биография. Чего там только не было написано, а? — Ирина Николаевна шутливо подтолкнула Дану в плечо. — Наша альма-матер просто плодит «скандалистов». И сейчас даже больше, чем тогда…       Женщина с интересом посмотрела на Дану, помолчала, а затем спросила:       — Ты Марину ведь ждёшь?       Дана удивилась такому резвому умозаключению.       — Да, а откуда вы?..       — Я всё знаю, девочка моя, — во фразе этой прозвучала целая бездна житейской мудрости, — это ведь моя, так сказать, вотчина. Долг обязывает быть в курсе всего.       «Так уж всего?» — со смутной тревогой подумалось Дане, прежде чем Ирина Николаевна вдруг спохватилась, достала из сумки увесистый медицинский пузырёк и протянула ей:       — Слушай, хорошо мы встретились. Держи, Аллочке передай, я всё никак к вам не зайду после возвращения — дел невпроворот, а эту бутыль таскаю. Слышала, что мы там в Польше натворили? Теперь отбиваемся от тысяч предложений, — с гордостью добавила она.       — Слышала, конечно. — Дана подняла склянку на свет и рассмотрела. — Это мама инсулин импортный для пациентов своих просила?       — Да, сердобольная женщина. На всех ведь не хватит, а она…       — Ну вот придёте к нам, как обычно, Новый год отмечать, всё ей и скажете.       — Куда я денусь, не одной же встречать новое десятилетие. Хотя знаешь, какие молодые люди за мной теперь охотятся? — весело рассмеялась она.       Пока Ирина Николаевна рассказывала о том, как её делегация завоевала расположение первых лиц музыки со всего мира, Дана краем глаза заметила, что высокая парадная дверь отворилась и из здания поспешно вышла Марина. На ходу застёгивая пальто и завязывая шарф, она с сумкой для нотных тетрадей наперевес уверенной и энергичной походкой собиралась отправиться в противоположную сторону, но, узнав их, мирно беседующих неподалёку, на секунду замешкалась и прищурилась. Было неожиданно видеть Дану здесь, в границах своего мира, но оттого не менее приятно.       Подойдя ближе, не скрывая широкой улыбки, обращённой в сторону возлюбленной, Марина в шутку пробасила в спину ректора:       — Гражданки, а что тут за сбор?       — Ой, а вот и ещё одна моя любимая девочка! — обрадовалась Ирина Николаевна. — Я была уверена, что никого уже не осталось. Но нет же, Маринка пока все на свете дела не переделает, с места не сдвинется.       — Точно, околели, пока тебя дождались, — улыбнулась Дана и запахнулась поплотнее.       Марина с любопытством поглядывала на неё, в ожидании, что та отойдёт на приличное расстояние или будет делать вид, что они совершенно случайно здесь столкнулись. Но нет, ничего подобного, даже не дёрнулась. Видимо, тот неприятный разговор как-то по-особому подействовал, и она наконец осознала, что невозможно подумать ничего предосудительного о двух девушках, которые всего-навсего стоят рядом. И даже если эти девушки не могут оторвать друг от друга влюблённых глаз, всё равно никто ничего не заподозрит.       К тротуару в этот момент с шумом подъехала белая «Волга» и несколько раз просигналила.       — Это за мной. — Ирина Николаевна сделала жест рукой водителю, чтобы тот подождал, и вновь повернулась к ним. — Кабы я предполагала, что вы подружитесь, познакомила бы гораздо раньше. Всё-таки обеих чуть не с пелёнок знаю. Надо же, прелесть какая! Да иду я, иду! — огрызнулась на очередной сигнал клаксона.       Дана с Мариной смущённо опустили головы, пока ректор всё умилялась:       — Красавицы такие, не налюбуешься, хоть в журналах печатай!       Затем она снова что-то вспомнила и обратилась уже к Марине:       — Слушай, кстати, о журналах. Я сегодня получила весточку из Парижа, — на этот раз она выудила из своей бездонной сумки конверт с письмом, — мадама эта твоя, французская, пишет, что не будет ждать весны, а привезёт целый секстет из своего оркестра прямо сюда сразу после Нового года!       — Даже так?       Марина постаралась сделать не слишком заинтересованный вид, разворачивая исписанный каллиграфическим почерком листок, чтобы не продолжать эту тему при Дане, но не тут-то было.       — Ты её просто околдовала, признавайся, что сделала? В нашей корреспонденции, официальной, между прочим, — Ирина Николаевна для пущей важности пальцем указала на печать, — она вся исходит восторгами. Того и гляди весь альбом будет писать только тебя и думать забудет про пианистов из соседних республик. А там ведь целая очередь выстроилась.       — Ну приедет и посмотрим. — Марина закусила нижнюю губу и уже не знала, как остановить этот словесный поток. Вернула конверт Ирине Николаевне.       — Просто гигантская величина эта Анн Марсо, Мариночка, браво! Держись за неё, до небес возведёт. Я даже не знала, что вы успели познакомиться и провести время вместе. Ты в курсе, кстати, что она всерьёз рассматривает приглашение поработать в Союзе? С её-то опытом и знанием языка, бесценное было бы для нас приобретение.       Марина с обречённой улыбкой слегка зажмурилась и вполглаза следила за реакцией Даны. Та заёрзала, зачем-то начала копаться в карманах и время от времени легонько покашливать, проявляя только Марине понятное нетерпение.       Ирина Николаевна наконец высказала всё, что собиралась, и в очередной раз взглянула на девушек с нескрываемым чувством растроганности.       — Ой, ну хорошенькие такие, не могу! — потрепала обеих за щёки, как маленьких, и потихоньку двинулась в сторону ожидающей её машины. — Может, подвезти куда?       — Не беспокойтесь, — ответила Дана, — мы прогуляемся.       — Погодка сегодня отпад, — добавила Марина и поймала на ладонь одну из первых пушистых снежинок, затанцевавших в воздухе.       Оставшись вдвоём, они проводили уехавшую «Волгу» и постояли некоторое время в молчании. Марина не выдержала первой и, оглядевшись вокруг, слегка нагнулась, чтобы поцеловать Дану в щёку.       — Привет, — сказала тихо и потёрлась носом о прохладную кожу, — извини, меня задержали, молодец, что сама пришла.       — И удачно, надо сказать, пришла — столько нового узнала.       Дана поправила на Марине шарф, а та, демонстративно проигнорировав последнее замечание, бодрым голосом спросила:       — Пойдём сразу ко мне? Мама уже точно на работе.       Галантно предложила Дане взять себя под руку, и, согревая друг друга даже через плотные слои одежды, они двинулись в сторону ближайшей троллейбусной остановки.