Пропущенная нота

      В воздухе веяло бодрящей свежестью. Снегопад не усиливался, а продолжал плавно опускаться на мокрый асфальт и сразу растворяться на его поверхности. К следующему утру, конечно, его наберётся минимум по щиколотку, и придётся надевать высокие сапоги. Было немноголюдно. Повезло попасть как раз в тот промежуток времени, когда все повыходившие ровно в пять часов со своих работ уже разошлись, а те, кто отправится гулять под вечер, ещё не собрались.       «Вьётся лёгкий вечерний снежок, голубые мерцают огни» — из репродукторов на катке, что находился неподалёку, лилась нежная старая мелодия.       Радостное предвкушение царило в окружающем пространстве — приближался любимый всеми праздник. Обыкновенно тёмные улицы города ярко освещались жёлтыми, синими и красными лампочками, а нарядные пузатые снеговички и снегурочки украшали собой фонарные столбы и голые ветки деревьев. На каждом шагу можно было наблюдать бодрые агитационные растяжки: «С Новым годом, товарищи!» с изображением на них крайне счастливых молодых советских людей с бравыми улыбками и пышущих крепким здоровьем румяных девушек. Повсюду в разных интерпретациях — на витринах магазинов — яркие надписи, на стенах — фонарики, где-то фигурные шарики — красовалась непривычная сознанию цифра: «1980». Безжалостное напоминание о том, что время стремительно идёт своим чередом, никого особо не поджидая.       Годы сменяли друг друга, будто бы в калейдоскопе, но вокруг при этом всё оставалось прежним. Целая эпоха замерла, оставшись такой же, какой её помнили в своём раннем детстве или юношестве сейчас уже зрелые люди — те же руководители у аппарата, те же механизмы существования. Более или менее соображающие представители общества, однако, шепотком озвучивали на своих кухнях опасения, что так тихо может быть только перед разрушительной бурей. А другие, неисправимые оптимисты, в массе своей не могли нарадоваться «стабильности, благополучию и уверенности в завтрашнем дне», коими характеризовалось их бытование.       Но что влюблённым, пусть даже и взрослым, положение дел в стране и обществе? Главное, быть друг у друга, чтобы совсем не зачахнуть в этой беспросветной холодной тоске. Единственное, что было страшно, — потерять эту спасительную для души связь.       — А ты в Польшу ездила музыку играть или француженок околдовывать? — наводяще спросила Дана, когда они уже подходили к подъезду.       — А разве одно другому мешает?       Марина была бы не Мариной, если бы не решила немного подразнить. Об общении с Анн Марсо она упоминать в ближайшем будущем не собиралась ни в каком контексте — это было бы лишним, но обстоятельства распорядились иначе. Дана действительно что-то заподозрила, слушая разговор во дворе консерватории. У неё, Марина это знала, имелось безошибочное чутьё не только на всякие скрытые болезни, но и на любого рода недосказанности. Робкая надежда, что Дана всё же отнесёт слегка компрометирующие «подробности», озвученные Ириной Николаевной, к сугубо профессиональной стороне, почти мгновенно растаяла.       Дана остановилась на лестнице и вопросительно посмотрела на Марину, уже успевшую одолеть первый пролёт. Та обернулась, ловко сбежала обратно, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и настойчиво потянула Дану за собой.       — Мы просто плодотворно пообщались и договорились о сотрудничестве, — терпеливо объяснила она. — И никого я не «околдовывала», Ирина Николаевна скажет то же.       — А зачем тёте Ире говорить что-то просто так? — Они продолжили подниматься на третий этаж. — Что это за Анн, да ещё и Марсо такая? И зачем ей записывать на пластинку только и исключительно тебя?       Марина открыла ключом дверь и пригласила Дану пройти первой, таинственно улыбаясь и качая головой.       — Ну, может, затем, что ей ближе именно мои интерпретации европейской классики? Дирижёру виднее, кого нанимать для своих проектов.       Они вошли, принялись разуваться и вешать верхнюю одежду в прихожей. Далеко не впервые они вот так вместе заходили домой, оживлённо о чём-то беседуя, ни о чём не заботясь, подобно обыкновенной супружеской паре. Это стало даже каким-то привычным и обыденным действием, но до сих пор каждый раз в начале их совместных вечеров в глубине души Марина испытывала непередаваемое чувство радости. А спустя несколько часов радость эта уступала место тихому отчаянию, когда Дану приходилось провожать, закрывать за ней дверь и наблюдать в окно, как родной сердцу силуэт стремительно растворяется в сумрачной дымке.       — А сколько ей лет?       Допрос с пристрастием продолжился, вызывая смесь желаний: обнять и зацеловать или помучить ещё больше.       — Сорок три.       — Понятно.       — Да что тебе понятно? — рассмеялась Марина и подошла к Дане, пока та поправляла причёску перед большим зеркалом в коридоре. — Ты когда ревнуешь, становишься похожа на смурного хомячка. — Она шутливо сдвинула брови и надула щёки.       — Я не ревную, — серьёзно ответила Дана, сосредоточив взгляд на лице Марины в отражении. — Так-то не имею на это права. Сама понимаешь, — демонстративно сняла обручальное кольцо с безымянного пальца и аккуратно положила в нагрудный карман своей водолазки.       Марина проследила за этим движением, и у неё вмиг изменилось выражение лица и настроение. Она нахмурилась уже всерьёз и натянуто произнесла:       — Если тебе нечего сказать положительного по этому поводу, лучше ничего не говори.       Отошла и направилась в сторону кухни, раздражённо бросив на ходу:       — Чай?       Дана угукнула, проводив взглядом исчезнувшую в дверях Марину, а потом снова вернулась к своему отражению в зеркале. Оттуда смотрела красивая, но уставшая от собственной инертности девушка. Она специально сейчас задела Марину за живое. Только бы не получить первой даже мельчайший намёк на то, что та могла воспользоваться своей свободой во время поездки. Дана ничего не смогла бы этому противопоставить.       Послышалось звяканье посуды и шум от возни с плитой. Марина пила много чая — чёрного, горького и невозможно крепкого. С него начинался любой разговор и времяпрепровождение. Постепенно Дана и сама приобщилась к этой привычке, которая превратилась в своеобразный ритуал.       Она прошла в столовую и села на диван. В углу комнаты, между стеной и балконной дверью, возвышалась нарядная ёлка, пестрящая стеклянными гирляндами, шишками и витыми сосульками. Её было интересно разглядывать потому, что от одной колючей ветки до другой хорошо прослеживалась история и приметы различных эпох. В семье, видимо, старинные ёлочные украшения являлись настоящими реликвиями. Новогодние игрушки со времен войны — Марина рассказывала, что её отец, в то время ещё подросток, получил в подарок набор стеклянных танков, и почти все они сохранились. Дальше на разных веточках висели стеклянные кукурузы и гроздья винограда, напоминавшие о счастливом «аграрном» периоде двадцатилетней давности. Маленькую Марину баловали цветастыми колобками и Айболитами, а изящные статуэтки героев других сказок, в их числе царь Гвидон и Руслан с Людмилой, висели ближе к вершине. Для полноты ансамбля не доставало лишь красной пятиконечной звезды. Она лежала рядом, на этажерке, всё ещё упакованная в мятый целлофан. Дана со вздохом встала и на ходу перетащила увесистый стул от стола к ёлке.       Вскоре на пороге комнаты появилась Марина, держа в руках блюдца с хрустальными стаканами, наполненными до краёв тем самым индийским, «со слоном», который редко можно было встретить в магазине в качестве самостоятельного продукта.       — Честно скажи, если бы «тётя Ира», — передразнила она обращение Даны к ректору, — рассказала о моём общении с дирижёром-мужиком — такое, знаешь ли, случалось, каюсь-каюсь — ты бы так же реагировала?       — Честно? Нет.       Марина не села за стол и решила пить свой чай стоя, подойдя к Дане и наблюдая за её действиями снизу вверх. — Что ты делаешь?       — Ты обещала матери надеть эту звезду на ёлку ещё на прошлой неделе. Так и пролежит ведь и праздник пропустит.       — Ну вот такая я дочь, — безразлично пожала плечами Марина и отставила стакан. Чай был ещё кипяточным и обжигал пальцы.       — А ведь тебе достаточно только руку протянуть, лентяйка, не то что нам, на стулья карабкаться, — пыхтела Дана, пытаясь навинтить украшение на макушку дерева.       Когда ей это удалось, она победно вскинула руки и собралась спрыгнуть со стула. Но сделала это немного неловко, так что Марине пришлось спасать её от падения чуть ли не на лету.       — Девушка, поосторожнее! — Марина выпрямилась и опустила её на ноги. — Ещё не хватало в травмпункт вас везти отсюда. А ведь вечер ещё даже не начался.       Дана попыталась высвободиться, но Марина и не думала выпускать её из своих объятий.       — Ты серьёзно будешь на меня дуться из-за того, чего не было?       — А откуда мне знать, что было, а чего не было?       — Поверить на слово, например?       Марина аккуратно убрала выбившиеся пряди волос с её лица и ласково посмотрела в глаза.       — Эта женщина, Анн Марсо, может, и была заинтересована в чём-то большем, чем просто работа. Но я никогда не стала бы делать то, в чём ты меня подозреваешь. — Насмешливая хитринка в посиневших глазах и притворно-грустный вздох: — Так уж получилось, к сожалению, что по жизни я однолюб. — Немного помолчав, она лукаво добавила: — А если ты будешь ревновать ко всем, кто подбивает ко мне клинья, то рано состаришься.       — Ах ты зараза! — возмутилась Дана и шлёпнула её по плечу, снова предприняв безуспешную попытку вырваться. Марина быстро усмирила её, прижав к себе за талию и шею, и увлекла в бесконечно долгий упоительный поцелуй.       — Я не знаю, как это объяснить…       Дана опустила голову на её плечо. Они всё ещё стояли обнявшись.       — Мне просто делается ужасно грустно, как представлю тебя с другой.       — А ты не представляй. Какая другая? Я же, кроме тебя, не вижу никого…       Губы на уровне скул касались кожи совсем легко, почти невесомо, шептали что-то, но от нарастающего стука крови в висках Дана уже ничего не слышала. Близость их тел всегда действовала на неё магически — отключала разум. Это не проходило — наоборот, усиливалось с каждым разом, от встречи к встрече. Бездонный источник чувственности, в котором она с радостью тонула.       Из-за разницы в росте её лицо приходилось в область Марининой шеи. В нежно-бледную кожу хотелось впиться чуть не зубами — такой соблазнительный от неё исходил аромат. Дана осторожно провела губами по точёной линии подбородка, втягивая в себя воздух. Обвила руками шею, скользнула пальцами по затылку. Приходилось вставать на цыпочки, чтобы планомерно и методично распалять, сводить с ума и сходить с ума самой. Они и так потеряли много времени.       Марина принялась пуговичку за пуговичкой расстёгивать её брюки, а затем руками заходить за пояс, гладить и сжимать чувствительные места ниже спины. Мучительно-медленно продолжила раздевать и время от времени слегка отстранялась, чтобы жадно рассмотреть каждый, открывающийся взору сантиметр. Дана уже давно не смущалась этого голодного взгляда, проникающего в самое сознание. Наоборот, он был, в сущности, необходим, чтобы поддерживать в ней уверенность, что всё внимание, вся любовь по-прежнему безраздельно принадлежат ей. Дана хотела, чтобы Марина её лицезрела, впитывала в себя её образ, запоминала. Ради этих моментов она, можно сказать, и жила, насыщалась ими, когда было возможно и впрок. И словно в подтверждение потаённых мыслей, Марина наклонилась и гулко прошептала ей в ухо, обдавая горячим дыханием:       — И как ты могла подумать, что у меня будет время, — начала подталкивать к дивану, — а главное, желание, — пауза, ещё один глубокий дурманящий поцелуй, — чтобы отвлекаться на чужих тётенек.       Она усадила Дану на край и опустилась перед ней на колени. Но даже в таком положении сквозила природная склонность к контролю над любой ситуацией. Дана уже полностью раздета, а Марина совсем ещё нет. И было в этой картине что-то сверхэротичное, отчего горло давило спазмом, а низ живота мучительно тянуло. Марина играла на её ощущениях, как на клавишах своих роялей, полностью захватывая в свою власть, руководя каждым вздохом. Горячими ладонями водила вдоль обнажённых бёдер, провоцируя непроизвольную дрожь. Лёгкие поцелуи по внутренней стороне на пути к заветной цели вызывали желание кричать. Места томительных прикосновений рук — кожа на животе, талия, кончики грудей — горели. Марина нарочно её истязала, то подводя к пику, то отводя обратно, чуть-чуть не донажав.       Дана блуждала по самому краю, готовая вот-вот провалиться в пропасть безумного удовольствия, и ей нестерпимо хотелось большего.       — Нет.       — Нет?       Марина подняла голову и довольно усмехнулась. На припухших губах играла влага, в затуманенных глазах — истома. Она олицетворяла собой сам порок.       — Нет.       Дана сползла с дивана и, толкнув Марину на спину, легла сверху, требовательно притягивая её руку туда, где только что был язык.