Пропущенная нота

      Марина уже битых полчаса ждала отца в его кабинете и нетерпеливо постукивала пальцами по подлокотнику кресла.       Стечение самых разных обстоятельств в последние пару недель, произошедших с тех пор, как Алик огорошил её своим предложением, не позволяло выгадать и полминуты, чтобы найти Эдуарда Романовича и поговорить с ним об этом. А решить назревший до критических размеров и изрядно поднадоевший вопрос нужно было как можно скорее — «жених» явно плохо понимал её к нему отношение. Алику по неведомой причине казалось, что дело выгорело, что всё решено, хотя Маринин ответ был более чем однозначен с самого начала. Тем не менее, в чисто мужском стремлении завоевать во что бы то ни стало, он не переставая закидывал её цветами и конфетами, слал глупые записочки и только что не поджидал у выхода из консерватории, чтобы проводить до дома, — каким-то чудом удавалось выскальзывать незамеченной пораньше. Зато в течение рабочих дней Алик постоянно крутился где-то поблизости, откровенно докучая своим обществом.       В консерватории уже все кому не лень активно обсуждали их предстоящую женитьбу, что неудивительно, ведь даже в среде творческих и местами талантливых людей всегда находится щель, сквозь которую просачиваются самые низменные и досужие сплетни. Данную конкретную же сплетню будто нарочно потребляли с особым смаком: «Маринку-то Томову выдают, наконец, слыхали? Она всё капризничала, видать, кого получше присмотреть хотела, но кто ж лучше Алика окажется?..» — завистливо шептались девчонки. А мальчишки гоготали: «А Алик — молото-о-ок! Добился-таки своего. Такую девку отхватил!» Бывало, звучали высказывания и похлеще: «Главное, чтобы колокольцы ему не отгрызла, стерва такая, просто ужас!»       Раздражение сложившейся ситуацией всё копилось по мере того, как до Марины долетали обрывки подобных разговоров, и она чувствовала, что до яростного взрыва ей остаётся совсем немного. В какой-то момент, сперва показавшийся ей сущей чепухой, дурацкий разговор превратился в глобальную головную боль. Семья и окружение развернули настоящую операцию «Ы»: дома не давала прохода мать, на работе, как бельмо на глазу, доставал Алик. И никто почему-то не воспринимал всерьёз её позицию — всё настаивали и настаивали.       Как назло, в руках спорилось сразу несколько дел, в том числе и транскрипция музыки для записи. После получения заветной первой премии на конкурсе, вдохновлённая, как профессионально, так и личностно, Марина наконец решилась опубликовать собственные произведения и основательно взялась за сочинительство, ни от кого более не держа это в тайне. Получила безусловное одобрение от композиторского совета и теперь с пристрастием готовила материал для той же студии, в которой собиралась работать с Анн Марсо. Всё должно было происходить параллельно, и начало следующего года обещало быть крайне увлекательным.       Эдуард Романович же был постоянно то на лекциях часами подряд, то на консультациях, то в министерстве, куда он особливо зачастил в последнее время. Поэтому обсудить важные дела никак не получалось: Марина была чертовски занята, а отец — неуловим.       Как и Марина, профессор проводил в консерватории очень много времени, и она всегда считала их общение более чем достаточным, несмотря на то, что он не жил с ней и её матерью уже довольно давно. После развода родителей в году эдак шестьдесят пятом или шестьдесят шестом — Марина уж и не помнила. Помнила неотчётливо помещение районного ЗАГСа, где рядом стояли три стола: регистрации браков, рождений и смертей. Стол регистрации браков был украшен бронзовым амуром, полоскавшим ноги в какой-то посудине — не то чаше, не то вазе, но по виду употреблявшейся как пепельница. Кто-то рядом регистрировал новорождённого, кто-то — умершего, обстановка была вполне деловая.       Марина с мамой остались в своей квартире, а Эдуард Романович, ни на что не претендуя, поселился рядом с любимой работой. Марине вообще было непонятно, на какой почве такие разные люди, как её мама и папа, сошлись и стали парой, а затем решили создать семью. Втроём они и вовсе составляли совершенно разношёрстную компанию, где каждый человек разительно отличался от другого — добродушная и простая мама, высокомерный и скандальный папа и их циничная, в лучшем смысле этого слова, дочь. Говорили, что по молодости Анфиса и Эдуард были очень влюблены друг в друга, но лодка семейного счастья разбилась о тяжёлый характер последнего и его привычку из всего делать трагедию вселенского масштаба.       Анфисе Михайловне, безусловно, нравилось слушать игру дочери, и, видит бог, она всей душой надеялась, что Марина добьётся всего, к чему стремится. При этом она прекрасно понимала, что для успеха ей нужен отец и те знания и умения, которыми он обладал. Но каким бы признанным талантом он ни считался, человеком Эдуард Романович был на редкость неприятным. Вот и не выдержав накала страстей, щедро организованного эмоциональным супругом, Анфиса Михайловна подала на развод, ещё когда Марина училась в школе. Никому в семье это решение не доставило тогда душевных страданий.       Марина услышала приближающиеся голоса и шаги и встала, чтобы выглянуть в проём. Отец шёл по коридору в сопровождении какого-то студента, живо интересующегося нюансами последней лекции. Малец, видимо, не очень хорошо ещё был знаком с профессором Томовым и потому весь кипел от энтузиазма и сыпал вопросами. Но манера Эдуарда Романовича даже в обычной неформальной беседе говорить, автоматически впадая в начальственный и поучительный тон, быстро охладила его пыл.       — Вам играть Листа нецелесообразно, молодой человек, — грубо перебил профессор его рассуждения, — руки слишком маленькие. Я посмотрел и послушал, этого вполне достаточно. С вашими, кхм, особенностями лучше сосредоточиться на Бахе или Моцарте, и то, приложив немалые усилия. До свидания.       Обиженный паренёк остался стоять за порогом, а Эдуард Романович спешно прошёл в кабинет и, мельком взглянув на Марину, удостоил её коротким приветствием. Одетый, как всегда, в чёрный строгий костюм, в очках в роговой оправе, с важным и сосредоточенным лицом — по утрам брился аж дважды, — он больше походил на чекиста, нежели на музыканта. Оказавшись за своим столом, профессор вытащил из кожаного портфеля кипу бумаг и принялся их разбирать.       — Чем обязан?       — Ну и «диагноз». Так и с моста сигануть недолго. — Марина села обратно в кресло и по привычке сложила ногу на ногу. — Зачем ты так с мальчиком?       — Мне надоело, что сюда пачками присылают совершенно бездарных, не имеющих ни морального, ни физического потенциала… людей, — строгим голосом изрёк отец. — Надо что-то менять. У меня нет времени объяснять каждому из них, что они попали сюда по ошибке.       — Неважно. — Марина решила не углубляться в эту тему — отец всю жизнь всё везде хотел подмять и поменять под себя и мог глаголить об этом часами. — Я, собственно, по другому вопросу. Слышал наверняка, о чём говорит вся консерватория?       — Слухами не интересуюсь, — отрезал Эдуард Романович.       — Не интересуешься? — хмыкнула Марина. — Любопытно. А ведь благодаря тебе, не в последнюю очередь, они появились и распространились.       Отец неопределённо провёл рукой в воздухе, не отрываясь от своих документов:       — Можно ближе к делу?       — Можно, конечно. — Марина громко вздохнула и спросила напрямую, слегка прищурившись: — Ты отец мне или распорядитель гарема?       Эдуард Романович наконец поднял голову и вопросительно посмотрел на дочь.       — Как тебе в голову могло прийти, что я соглашусь выйти замуж за этого недоросля?       На лице Эдуарда Романовича, в его холодных бесцветных глазах, не отобразилось ни единой эмоции.       — Алика имеешь в виду, — уточнил он. — А что в этом такого странного? У вас обоих подходящий возраст, вы давно общаетесь. Было очевидно, что когда-нибудь и поженитесь.       — Кому очевидно?       — Мне, твоей матери, ему самому и его семье, конечно.       Отец продолжил с невозмутимым видом перебирать листочки, будто речь шла о сущем пустяке — вроде расписания занятий, а Марина в недоумении развела руками и воскликнула:       — Надо же, без меня меня женили! Всё обсудили, договорились, а про одну важную деталь совсем забыли. — Она выпрямилась в кресле, хлопнула ладонью по столу, чтобы вновь привлечь внимание отца. — Меня спросить! Кажется, я никогда не давала повода думать, что стремлюсь под венец, папа!       — В твоём возрасте, Марина, — сумрачно ответил он, — люди уже и детьми обзаводятся. Я не понимаю, о чём ты вообще думаешь? С потомством мы тебя, конечно, не торопим, но пойми — в этой профессии, на сцене, на уровне, к которому ты пробиваешься, молодой девушке совершенно противопоказано быть одинокой. Это неприемлемо и даже небезопасно.       — Ой, только вот не надо мне тут петь о заботе. Твои намерения шиты белыми нитками! Думаешь, я не поняла, что ты этого кретина постоянно буксируешь? Дура я, по-твоему, совсем? — Марина понизила голос до язвительного. — Так вот, я одну вещь хочу тебе напомнить: век династических браков давно прошёл. И я, знаешь ли, не на мусульманском Востоке обитаю, чтобы без моего ведома решали мою же судьбу. А то все подрядились, знаешь ли, — она взмахнула руками и откинулась обратно на спинку, — гонят.       — Ну вот, — вкрадчиво произнёс профессор, — когда множество взрослых людей говорят тебе одно и то же, стоит прислушаться.       — Если бы я прислушивалась ко всему, что мне говорят, то преподавала бы сейчас в какой-нибудь сельской школе отдалённой республики.       — Ну, это уже философия. — Профессор сложил руки в замок и оперся грудью о стол. — Так объясни, будь любезна, чем тебе не угодил Алик?       — Дело не в Алике, чтоб он провалился! — почти крикнула Марина.       — А! Ты, может, думаешь, что стоит подождать некоего «настоящего» чувства и выйти замуж по любви? — иронично заметил Эдуард Романович. — Ну так заверю тебя, что брак — это всё же не любовный, — он поднял указательный палец, — а скорее, товарищеский союз двух равноправных, независимых и свободных строителей светлого будущего.       Марина поморщилась.       — К тому же не забывай, Белоусовы — очень влиятельные люди с огромными амбициями. Представь себе, чего можно добиться с их помощью. И как можно сильно ошибиться, их обидев. — Эдуард Романович говорил медленно, с расстановкой, будто пытаясь загипнотизировать. — Тебе не следует противиться неизбежному, дочка, я уже договорился обо всём с Иосифом Петровичем…       — Что ты сделал? — переспросила Марина.       — Когда мы породнимся, — продолжил он, не обращая внимания на то, как побелели костяшки пальцев на руках дочери, так сильно она сжала подлокотник, — ректором нашей дорогой консерватории в очень скором времени стану я. А тебе в качестве невестки будущего министра будут впредь открыты все двери. Разве не прекрасно?       От такого бессовестного расчёта Марина на секунду даже забыла о своей проблеме.       — А что же Ирина Николаевна?       — Ирина Николаевна своё уже отслужила. — Отец переложил очередную стопку бумаг и захлопнул папку, переходя к другой части. — Здесь уже давным-давно пора делать кадровые перестановки и начинать следует с самых верхов.       Марина устремила на отца взгляд, полный безграничного презрения.       — Какая подлость… — сказала тихо, но чтобы её можно было ясно услышать.       Эдуард Романович отмахнулся от последней реплики, как от чего-то не имеющего никакого значения, и вернулся к первой теме их разговора:       — Ты так и не объяснила, почему тебя не устраивает моя перспектива? Это очень странно — не хотеть замуж в твоём возрасте, и за такого претендента… — произнёс он с нарастающей подозрительностью.       — Ох, папа… — на лице Марины заиграла кривая усмешка, — ты даже не представляешь, насколько я странная.       — Это ещё как понимать?       Так и подмывало выплюнуть ему в лицо всю правду о себе и истинную причину, о которую вдребезги бы разбился хитроумный план. Так и виделось его шокированное и побледневшее лицо, в полной картине отец даже хватался за сердце. Но, к сожалению, никому от такого признания легче бы не стало. Скорее, Марину с ещё пущим рвением стали бы гнать в том же направлении, приправляя всё более «железобетонными» аргументами в пользу замужества. Нет, стоило придумать способ подейственнее, чтобы избавиться от назойливого давления.       Марина поняла бессмысленность дальнейшего диалога и встала с кресла. С родителями становилось невозможно разговаривать, когда речь заходила об устройстве её личной жизни. Что с матерью, которая только и мечтала вырядить её в белое платье, что с отцом, который, оказывается, ещё и нашёл себе замечательную выгоду. Всё, что родители спускали Марине с рук, когда она была помладше, теперь не работало. Идея фикс выдать дочь замуж превалировала во всех их действиях, и с этим невозможно было бороться. По крайней мере, устно: ругаться и скандалить Марина устала.       Направляясь к выходу, она всё же бросила отцу напоследок:       — Даже не мечтай, что я буду в этом участвовать.       Ответа дожидаться не стала, просто вышла, едва сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью. И чуть не взвыла во весь голос — в конце коридора навстречу бодрой походкой направлялся ставший уже абсолютно вездесущим Алик.       — Плодотворная беседа? — нагло улыбнулся он, подойдя ближе.       — Пошёл к чёрту! — отмахнулась Марина и прошла мимо него.       Алик увязался следом.       — И почто ты такая неукротимая? — певуче спросил он, пытаясь заглянуть ей в лицо.       — Это из тебя укротитель — такой себе.       Марина шла быстро, никак не реагируя на его дальнейшие вопросы и болтовню. Хотелось побыть одной и обдумать ситуацию, попытаться хоть как-то повлиять на исход. Она всё же не вещь, чтобы ею так бесцеремонно распоряжались. Её желания имеют гораздо большее значение, чем общественные устои и традиции, которыми ей проели все мозги, а уж становиться инструментом для продвижения по карьерной лестнице своего отца — Марина и вовсе не собиралась. Покровительство министра ей было абсолютно безразлично, и за него уж точно не стоило ломать свою жизнь, связываясь с Аликом.       Просто уму непостижимо, насколько обществу необходимо, чтобы каждая женщина вовремя и эффективно выполняла жизненную «программу», проходила тот же путь, что и все остальные: выходила замуж, рожала, чтила и блюла. Любое отклонение от плана провоцировало настоящую горячку. Но самое смешное, что Марина бы с удовольствием всё это сделала, — правда, совсем не с тем человеком, которого это общество ей навязывало.       У лестницы терпение Алика наконец лопнуло, он ухватил её за локоть и, развернув к себе, заставил остановиться. Марина слишком уж завелась и совершенно забыла о том, что он всё ещё шёл рядом, и теперь смотрела на него как на сумасшедшего. В бледно-голубых глазах, устремлённых на неё, в самой их глубине, вспыхивали и гасли огоньки: Алик как будто прикидывал различные вероятности и на смену надежде приходило сомнение, которое сменялось новой надеждой.       — Ты зря ждёшь чего-то. Найди себе более сговорчивую невесту! — зло прошипела Марина.       В ответ Алик лишь самодовольно усмехнулся:       — Ты же знаешь, что мне, кроме тебя, никого не надо. — Он возвышался над нею, словно огромный шкаф, и всё надвигался. — Так к чему ломаться?       Марина автоматически попятилась к стене, и вдруг её осенила догадка.       — Ты что, пьяный?       Алик кашлянул в кулак и подошёл вплотную, придерживая за плечи и не давая отойти. Подозрение подтвердилось обдавшим её запахом алкоголя вперемешку с табаком. И где он успел так наклюкаться? Трезвый Алик никогда бы не решился на подобное наступление — трусоват, да и зачем ещё больше портить и так не сильно положительное к нему отношение?       — Тридцать первого тут будет пра-а-здник, — пропел он, отвечая на вопрос. — Мы с ребятами продегустировали напиточки чуть раньше вре-е-мени. — И засмеялся.       Совсем непривычно было видеть его лицо в такой близи, хоть выражение его и было знакомым и порядком уже осточертевшим. Алик рассматривал её жадно, как-то хищно. Марину всегда это раздражало, а сейчас стало не по себе. Алик, конечно, долго терпел её строптивость и, возможно, теперь считал, что «благословение» родителей давало ему право брать то, что не даётся, силой, поэтому легко давил нарастающее сопротивление своими лапищами, обнимая Марину всё сильнее.       — Пойми, красавица моя, чем больше ты меня отталкиваешь, тем больше я хочу…       Влажный, колючий и неуклюжий поцелуй на безлюдном пятачке в консерватории никого бы не удивил — молодёжь есть молодёжь. Подобные сцены часто можно было наблюдать среди пар студентов, жмущихся по углам, и обычно никто не препятствовал выражению пылких чувств. Но у Марины этот эпизод — с ней в главной роли — вызвал приступ настоящей дурноты. Вот только этого не хватало.       Алик по-собственнически прижимал её к себе, не на шутку распаляясь. Что-то мычал и приговаривал, не обращая внимания на то, как Марина оголтело сопротивлялась. Прекратить медвежьи объятия никак не получалось и было невозможно терпеть собственную физическую беспомощность. Что делать? Кричать? Кусаться? Алик всё жался со своими поцелуями, и ему было невдомёк, что Марине совершенно невыносима эта чрезмерная близость и эти мерзкие прикосновения. Он, действительно, просто полный кретин, если считает, что именно таким способом можно завоевать расположение девушки.       Наконец Марина каким-то образом изловчилась и со всей дури заехала ему коленом между ног, отчего Белоусов согнулся пополам, схватившись за причинное место, и судорожно стал ловить ртом воздух. Марина с отвращением вытерла рот тыльной стороной ладони и чуть было не сплюнула.       — Вот урод!       Оттолкнув его от себя, она взбежала по лестнице, и на втором этаже до неё донёсся приглушённый крик:       — Ты всё равно никуда от меня не денешься!