Пропущенная нота

      Новый год Дана с Гией всегда встречали в доме её родителей. Так уж сложилась семейная традиция. На совместное празднование в просторную квартиру академика Василия Вознесенского и его жены Аллы стекалась большая и шумная компания: дочери со своими мужьями и детьми, близкие друзья также не по одиночке, родственники; часто заглядывали даже соседи по «сталинскому» дому. Гости садились за стол примерно в обеденное время и вплоть до самой ночи, далеко за бой курантов, поднимали вместе бесчисленные бокалы и произносили тосты под привычный «Голубой огонёк» или весёлый аккомпанемент гитары. Между делом разговаривали обо всём на свете и, конечно же, слушали рассказы и рассуждения старшего поколения о детстве и юности. У матери семейства, обладающей неограниченной кулинарной фантазией, к определённому часу всё бывало уже накрыто и ломилось от салатов и всяких сложносочинённых закусок — жульены и рулетики из жареных баклажанов с сыром, варёные яйца с красной икрой и прочее и прочее. Далее, после «разминки», в течение всего дня гости участвовали в неравном бою с громадой самых разнообразных угощений, которым не было видно ни конца ни края.       Но для того, чтобы удивлять народ нескончаемыми яствами, нужно было подготовить уйму провианта, наварить, нарезать и натереть кучу овощей, поэтому все три дочери — такие же хозяйственные, как их мама, — с самого утра собирались вместе на кухне и активно помогали со стряпнёй. Предварительно ещё каждая из них заранее делала свои собственные заготовки с учётом труднодоступности некоторых, а точнее, большинства необходимых продуктов. Полупустые прилавки и длинные очереди не сильно вязались с праздничной атмосферой, но в «сытой» столице и с хорошими связями определённым людям тужить особо не приходилось.       Дана с Гией на этот праздник собирались в общий котёл добавить ещё и прибалтийских шпрот и белого шампанского, которое Гие выдали на работе в качестве прибавки к премии. Цена на игристое постоянно повышалась, и в какой-то момент получить его, да ещё и хорошего качества, в подарок стало считаться своего рода удачей. А племянникам своей жены Гия, в надежде осчастливить детвору занимательным подарком, прикупил наборы «Сделай сам».       Всё это добро утром накануне Нового года Дана аккуратно собирала в сумки, прежде чем отправиться с супругом к родителям. Несмотря на домашний формат вечеринки, члены семьи и гости, особенно прекрасная их половина, всегда наряжались по последней моде и с удовольствием «выгуливали» новые вещи. Поэтому себе Дана подготовила элегантное платье горчичного цвета с широким кожаным поясом, подчёркивающим тонкую талию, а для Гии — костюм с наглаженной белой рубашкой. Дана даже успела сбегать в парикмахерскую, очередь в которую тоже пришлось занимать за несколько недель, где ей сделали красивую причёску. Предпраздничная суета воодушевляла, настроение у всех было приподнятым.       Гия во время её методичных и последовательных сборов сидел на диване и перелистывал журнал «Здоровье», иногда издавая цокающие звуки с кавказским налётом.       — Ну что там делается на свете белом, Ги? — с мягкой укоризной спросила Дана. — Что тебе опять не нравится?       — Скажи, родная, ты смогла бы отличить чернику от вороньего глаза?       — Думаю, да, если на природе. Черники всегда много, а глаз растёт по одному. А вот на тарелке, может, и не отличила бы. Хотя глаз, кажется, крупнее. А что?       — Да тут пишут про мальчика в Ленинграде, который объелся черники в городском лесу, а оказалось, что это была вовсе не она. Отравился, помер. У нас про этот случай говорили в клинике недавно, а сейчас вот в журнале пишут.       — Ужас какой.       — Городские дети не очень сообразительны. Как марки авто и мотоциклов знать — пожалуйста, а вот ягоду отличить от…       Пронзительная трель телефонного звонка прервала его на полуслове. Не отрываясь от чтения, Гия поднял трубку.       — Аллёу! — Лицо его тут же просияло. — О, Анфиса Михайловна, приветствую, дорогая!       Дана сложила мандарины в корзинку и прислушалась.       — И тебя поздравляю с наступающим! Потихоньку-потихоньку. Только не говори, что надо в больницу в праздничное воскресенье! А, даже так? Ну сейчас передам, обожди… Родная, это тебя, Анфиса просит. — Он прикрыл нижнюю часть трубки и прошептал заговорщицким тоном: — Кажется, дома догадались, что дочка гуляет, — голос нервный. Капут тебе за пособничество.       Дана уже стояла у дивана и сдержанно улыбалась. Протянула руку, чтобы взять телефон. В трубке действительно раздался несколько взволнованный голос:       — Здравствуйте, Даночка, деточка, с наступающим! Вы можете говорить, я не сильно мешаю?       — Конечно, не мешаете, что вы. Я слушаю.       — Даночка, ну я просто не знаю, что ещё предпринять! Ну, может, хоть вы мне поможете…       Дана нахмурилась и на свой вопрос о том, что же приключилось, получила весьма пространный ответ:       — Это не совсем телефонный разговор. Не сочтёте за трудность зайти к нам на чашечку чая? Обещаю, я вас долго не задержу. Понимаю, дел, должно быть, невпроворот — праздник. Мы вот и сами собираемся в гости, Маринку только жду. Вы — моя последняя надежда, и, знаете, — женщина запнулась, — хочется всё решить до наступления нового года, как бы глупо это ни звучало.       Дана из сказанного ровным счётом ничего не поняла, но всё же согласилась на неожиданное приглашение. Время пока не поджимало — можно было всё успеть, если правильно организоваться.       — Так, Ги, вот корзинки и пакеты, положи их в багажник, только аккуратно, чтобы не рассыпалось, — раздавала она указания, накидывая шубу. — Подвези меня к Томовым, а сам езжай за своей мамой. Я буду, как только там закончу, хорошо?       — Хорошо-то хорошо… — Гия стоял, нагруженный провизией, и пыхтел, стараясь всё удержать и ничего не уронить. — Но, может, мне с тобой?       — Ни к чему задерживаться. Дома ждут продукты для обеда, не хватает только моих, чтобы всё приготовить.       — Анфиса не сказала, в чём дело?       Дана отрицательно качнула головой.       — Странно, что за спешка, причем в такой день?.. — Гия двинулся на выход. — Возьми ключи.       Дана аккуратно повязала косынку, чтобы не испортить причёску, и с минуту постояла в немой задумчивости, прежде чем выйти за Гией в подъезд и запереть дверь.       Через полчаса она уже стучала в другую.       Мама Марины встретила её, как всегда, радушно — обняла и расцеловала в обе щёки. Гладко причёсанная, Анфиса Михайловна тоже выглядела нарядно и была готова к выходу в свет. Взаимные любезные комплименты и поздравления с пожеланиями счастья в новом году не подсказали Дане, о чём может пойти речь, но, судя по настроению и добродушному гостеприимству, ничего плохого ожидать не стоило. Анфиса Михайловна повесила её верхнюю одежду в шкаф и тут же предложила попить чаю с дороги.       Дома было непривычно тихо. Возможно, такое ощущение возникало из-за того, что не было Марины, — её любимая виниловая вертушка «Корвет» всегда проигрывала какую-нибудь пластинку и превращала их вечера в музыкальные. А может, потому, что отмечать праздник они с мамой собирались не здесь, а у бабушки, — стало быть, не было возни на кухне и не горел телевизор.       Дана стыдливо опустила взгляд, когда они проходили мимо спальни Марины, в которой ей так часто приходилось бывать. В открытую дверь были видны её кресло и письменный стол, пианино у стены, уголок кровати, застеленной белым стёганным покрывалом, что всегда мешалось и первым делом летело прямиком на пол. На самом деле ни на что в этой квартире уже нельзя было смотреть без того, чтобы слегка не покраснеть, — ни на кровати, ни на кресла с диваном, ни даже на пол. В то же время всё здесь стало уже почти родным. Дана знала, где и что располагается, нередко даже замечала мелкие перестановки, предпринятые хозяйкой, и напоминала Марине хотя бы иногда помогать маме с поддержанием порядка, на что та с искусно разыгранной капризностью отвечала: «Простите сердечно, слишком нежные для этого ручки».       Пышная ёлка всё ещё красовалась в столовой, увенчанная той самой красной звездой и посыпанная сверху мишурой и «дождиком». На столе ждали сервизные чайник с чашками и пирожные в вазе.       — Даночка, угощайтесь.       Анфиса Михайловна присела за стол и любезно придвинула к ней хрустальную сахарницу, а затем принялась размешивать в своей чашке два брошенных кубика.       — Право, не знаю даже, как подступиться к разговору…       — Вы меня совсем напугали, что случилось?       — Да вы не бойтесь, ничего такого страшного.       Анфиса Михайловна налила Дане чай. В её действиях виднелась истинная забота и заинтересованность в том, чтобы гостья чувствовала себя как дома, но миловидное приятное лицо выражало всё-таки некоторую озабоченность.       — Прежде всего, я ещё раз должна сказать, насколько рада вашей с Маринкой дружбе, — начала Анфиса Михайловна. — Она очень положительно на неё влияет. Ещё бы, вы такая ответственная, грамотная девушка, с такой безупречной репутацией, спокойная, рассудительная…       — Мне очень приятно, — смущённо ответила Дана, — но я не совсем понимаю…       — …Гие просто несказанно повезло с такой супругой!       Дана вежливо улыбнулась, тщетно пытаясь мысленно угадать, к чему ведёт этот разговор. Но Анфиса Михайловна всегда говорила целыми блоками, и оставалось только дожидаться сути в этом непрерывном потоке.       — А самое главное, вы есть ярчайший и живой пример успешной замужней женщины. Поэтому, я считаю, что как друг, как старший товарищ, вы должны на Марину повлиять, найти нужные слова, аргументы… Эта упрямица — ну просто ни в какую! — не соглашается выйти замуж за нашего Алика! — как есть выдала наконец женщина и, приложив ладони к груди, обречённо покачала головой.       Дана аж поперхнулась горячим чаем, настолько неожиданным был этот возглас, полный отчаяния.       — Всё хорошо? — обеспокоенно уточнила Анфиса Михайловна и, получив утвердительный кивок, продолжила: — Ну так вот, он сделал ей предложение. Всё как положено. Мальчик из приличной семьи, папа — заместитель министра, — благоговейно и словно неким таинством поделилась женщина этой важной деталью. — Аличка — прекрасный молодой человек! Очень воспитанный, умный и симпатичный, — уверяла Анфиса Михайловна таким тоном, будто это её собственный сын, а не потенциальный зять. — Влюблён в Маринку чуть ли не с самого детства, да и с родителями его мы знакомы очень хорошо и с давних-давних пор. Никаких сомнений, что именно он — лучшая для Марины партия. А она не соглашается даже подумать! Как вбила себе в голову, что не пойдет, и всё, — причитала женщина. — Не девочка ведь, скоро двадцать семь годков… Я в этом возрасте уж в садик её водила.       Дана слушала, закусив нижнюю губу, стараясь переварить услышанное и не выдать своего волнения. По дороге сюда она перебирала разные варианты развития событий. От чисто бытовых, вроде обмена книгами или журналами, до рабочих, связанных с вакансиями в первой городской больнице. Но, откровенно говоря, узнав, в чём дело, Дана, не особо-то и удивилась. «Двадцать семь годков» и «министерское семейство» — это действительно весомые факторы. Дана знала, что в Марининой семье к браку относятся серьёзно, даже на фоне неудачного опыта родителей. Она также знала, что поклонников у неё хоть отбавляй — просто как грязи. И несмотря на легкомысленные заявления Марины, что ей «всё равно, пущай хоть об стену расшибутся», подобный вопрос должен был когда-нибудь встать ребром. Чего Дана себе уж точно не представляла — так это непосредственного участия в процессе.       — Я решительно не понимаю, с чем связан такой её категорический отказ и непримиримая позиция. Эта невыносимая девчонка со всеми уже переругалась: со мной, со своим отцом. Алика, бедного, к себе даже на пушечный выстрел не подпускает. Несчастный весь исстрадался! Звонит каждый день по несколько раз. Извиняется за что-то, — с самой искренней болью в голосе говорила Анфиса Михайловна. — Это неразумно, я считаю, с её стороны так себя вести, абсолютно глупо!       Дана пыталась сделать участливый вид, но ответить было, по сути, нечего. Любое слово звучало бы фальшиво и являлось бы откровенным враньём, поэтому она предпочитала отмалчиваться и сердобольно кивать головой.       Поникшая от собственных речей, Анфиса Михайловна умолкла на мгновение и, сменив тон, спросила почти шёпотом:       — Как вы думаете, Даночка, хотя вы, должно быть, знаете, — у неё кто-то есть?       Дана слегка подрагивающей рукой подняла свою чашку и принялась допивать остатки чая, чтобы хоть немного растянуть время перед ожидаемым от неё ответом.       — Она мне ничего об этом не рассказывала, — выговорила глухим голосом.       — Наверняка кто-то есть… — сделала вывод женщина. — Она постоянно витает в облаках, о чём-то думает, мечтает. Маринка у меня никогда болтать не любила, но в последние несколько месяцев, я обратила внимание, у неё в глазах какой-то огонёк появился, что ли. Не знаю даже, как объяснить, она стала совсем другой, будто ожила. Воодушевлённая такая, вдохновлённая. Я была уверена, что это из-за отношений с Аликом, но, когда мы наконец решили действовать, произошло что-то непонятное. — Она снова покачала головой. — Прошу вас, повлияйте на неё, поговорите, убедите, что это весьма неплохой вариант. Точнее, самый лучший. В её профессии, с её-то внешностью, быть не замужем — это всё равно что примагничивать к себе разных мерзавцев. Не представляете, чего я только не наслышалась о дирижёрах, организаторах и бог ещё знает о ком, жадных до молодых талантов. Да и не только поэтому. Просто пора уже, в конце-то концов! Сколько она будет гулять сама по себе?!       Откровенность, с которой мать Марины делилась подробностями, сильно конфузила и заставляла чувствовать себя паскудно. Вся ситуация казалось сюрреалистической. Марине стоило рассказать обо всём этом заранее. Они бы что-нибудь придумали вместе, и Дана была бы хотя бы морально готова к такому неудобному разговору, а не сидела сейчас, сгорая от желания провалиться сквозь землю. Хотя подозрения, что что-то не так, появлялись время от времени — Марина была немного нервной в последние дни, но Дана связывала её настроение скорее с работой, нежели с семейными разборками, а полного ответа на вопросы та почему-то не давала.       Дана понятия не имела, что этот Алик имел настолько серьёзные виды и мобилизовал всё окружение Марины для своих целей, хотя хорошо помнила, как он отирался возле неё на памятном концерте. Следовало, наверное, ожидать, что это ружьё возьмёт да и выстрелит в конце пьесы.       Дана с досадой думала также о том, что жила ведь себе спокойно и даже припеваючи; никого не трогала — в своей «ячейке», на своём месте. Угораздило же попасть в положение, в котором она являла собой какую-то самозванку, обманщицу и разлучницу. Вдобавок из-за неё молодая девушка, талантливейшая пианистка, портит со всеми отношения и не может устроить свою жизнь. И именно Дана есть причина, по которой мать болезненно переживает необъяснимое поведение дочери. А Анфиса Михайловна ведь хорошая женщина. Дане было её жаль и очень стыдно, она буквально не знала, куда себя деть под полным надежды взглядом.       Спасение пришло в виде громкого звука поворота ключа в дверном замке. Приход Марины заставил их тревожно переглянуться и прервать задушевный разговор, а Дану незаметно выдохнуть с облегчением.       — Это я. Мам, ты готова, едем?       Анфиса Михайловна взглянула на Дану и сказала тихо:       — Я думала, вернётся позже, — сделала жест «рот на замок» и ответила дочери: — Маринка, поди сюда, у нас гости.       Послышалось весёлое мелодичное напевание и спустя несколько секунд шумного избавления от верхней одежды Марина вошла в комнату.       Увидев там Дану, она слегка опешила.       — Здрасте.