Пропущенная нота

      — А я вот Даночку пирожными угощаю, которые наша бабушка делает, — защебетала Анфиса Михайловна и, достав из серванта картонную коробочку, принялась собирать в неё сладости. — Грех не поделиться такой вкуснятиной. Гие тоже вот обещала передать, он ждёт.       Марина удивлённо подняла брови, но ничего не сказала, отчего возникла неловкая и продолжительная пауза. Чтобы прервать её, Дана поспешно встала и задвинула свой стул. Захотелось поскорее ретироваться.       — Ну что ж, спасибо за приглашение и угощение! — сказала машинально. — Я пойду, дома, наверное, заждались, — и направилась в сторону коридора, не поднимая взгляда на Марину.       Та, понаблюдав за её несколько напряжённой походкой, обернулась к матери с немым вопросом, но Анфиса Михайловна лишь загадочно улыбнулась и махнула рукой в сторону прихожей:       — Проводи человека.       Марина пожала плечами и вышла за Даной, помогла ей снять шубу с вешалки и надеть, параллельно с интересом разглядывая выходной наряд.       — Тебе идут кудри, — игриво шепнула, пока та сосредоточенно застёгивала пуговицы. — И платье красивое.       Дана по-прежнему избегала зрительного контакта, а движения стали ещё более отрывистыми и торопливыми. Марина накинула своё пальто и подошла вплотную.       — И ты красивая, — добавила, поймав её за руки. — Очень.       Заглянула в глаза, будто спрашивая, всё ли в порядке, и Дана только тогда подняла голову, но улыбнулась совсем коротко, лишь краешком рта. Лицо её выражало лёгкую грусть. Марина, конечно, и так поняла, что разговор до её несвоевременного возвращения тут шёл вовсе не о пирожных. Однако неожиданная встреча обрадовала и даже расстроенной Дана выглядела такой притягательной, что Марина не удержалась и, наклонившись, оставила лёгкий поцелуй на её щеке, как всегда делала в знак приветствия, а затем переместилась к губам, касаясь мягко, почти невесомо, смакуя каждую секунду.       — Марин… — выдохнула Дана, слегка отстраняясь, когда из соседней комнаты послышалась возня. — Ну не здесь же…       Та в ответ лишь усмехнулась, не отпуская её рук, и сказала громче, чтобы мама услышала:       — Я с вами, Дана Васильевна, провожу.       Они вышли и стали спускаться по лестнице. Дана молча шла впереди, но спиной продолжала чувствовать на себе внимательный взгляд. После разговора с Анфисой Михайловной торжественное настроение как-то незаметно растаяло — ощущались только усталость и опустошённость. А ещё уныние, потому что, увидев Марину, с которой они даже не рассчитывали встретиться до начала января из-за обилия дел, в груди засвербело одно-единственное желание — остаться и отметить наступление нового года вместе, — ведь «как его встретишь…», а не идти куда-то, что-то готовить, общаться с людьми и делать вид, что всё прекрасно. Дане вообще ужасно надоело постоянно притворяться. Притворство обладало странной силой и прежде всего уничтожало, то что было страшнее всего: ощущение времени. Деление на недели и месяцы исчезало и боязнь становилась прозрачной, как стекло. Мгновение становилось всем.       — Ну а здесь? — Между этажами Марина, будто подслушав эти мысли, вдруг обошла её и, встав на ступеньку ниже, преградила путь, озорно улыбаясь. — Здесь-то можно? — И не дав ответить, притянула к себе за ворот и поцеловала уже настойчивее, по обыкновению провоцируя томительную слабость по всему телу дразнящими движениями. На несколько прекрасных секунд Дану будто бы даже отпустили её тревога и недовольство, и она замлела в таких нужных объятиях, почти забылась.       Вдоволь насладиться блаженным моментом, однако, не удалось: внизу кто-то хлопнул входной дверью и пришлось оторваться друг от друга и поспешить на улицу.       — Бабуля у меня ещё и шьёт хорошо, знаешь? — сказала Марина, пока они шли по тропинке к дворовой площадке. — Портниха-самородок. Я ей в журнал пальчиком тыкаю, и через некоторое время в шкафу появляется новая стильная шмотка. Естественно, не из «Работницы» или «Крестьянки». — Она пренебрежительно фыркнула. — А пироженки вообще улёт — просто потрясающие. Я бы ради них полсвета обошла пешком. — Марина повернулась к Дане и добавила, насмешливо выгнув бровь: — Если бы я знала, что и тебя они заставят всё бросить и приехать сюда вне «расписания», научилась бы делать самостоятельно.       — Ничего, ещё научишься… — задумчиво произнесла Дана.       Она прошла вперёд, села на скамейку, спрятав руки в карманы, и осмотрелась, любуясь уютным пейзажем. Вокруг многоэтажные аккуратные домики, выстроенные по кварталу в форме букв «п» и «г», и большое количество вечнозелёных деревьев, ветки которых покрыты снегом. Всё белым-бело, и детвора резвится — бегают, кричат, бросаются снежками, но плотный покров приглушает все звуки. Уютно. Воздух чист и прозрачен, и, несмотря на минусовую температуру, холода почти не ощущается. Настоящая городская идиллия. Жаль будет всё испортить.       — Почему ты мне ничего не рассказываешь? — уставшим голосом спросила Дана. — Почему обо всём, что у тебя в жизни происходит, я узнаю от посторонних? Сначала о французской покровительнице, теперь о том, что у тебя есть жених?       — Так и знала! — Марина красноречиво посмотрела на свой балкон и покачала головой. — Ну мама… Что она тебе наболтала?       Она села рядом с Даной и повернулась к ней полубоком, положив руку на спинку скамейки.       — За что он извиняется?       — Чего?       — Твоя мать сказала, что Алик этот — звонит каждый день по многу раз и просит прощения. За что?       — Да ни за что! — воскликнула Марина. — Нажрался как свинья и полез целоваться. Ну, я ему по яйцам и вдарила. В ногах валяется теперь, вымаливает прощение, — безразлично махнула рукой.       — Ну вот, пожалуйста!       — Ну что?!.       — У тебя, Марина, очень бурная личная жизнь. Мне даже как-то неудобно мешаться во все эти страсти.       — Перестань, это не имеет никакого значения. Абсолютно. Поэтому и рассказывать нечего. Я сама разберусь, и всё это дело быстренько схлопнется.       — Разобраться поручили — только что — твоей подруге и старшему товарищу, — отрезала Дана и повернула лицо в другую сторону.       Марина рассмеялась и бросила на неё любопытный взгляд, ожидая продолжения.       — Я, мол, должна тебя убедить, — голос начал немного подрагивать, — на своём крайне удачном примере, как это замечательно — быть замужем. Заодно и прорекламировать высокое положение, которое обеспечит твой суженый. Ну и не забыть упомянуть, какой он умный и симпатичный.       — Об Алике среди местных женщин действительно ходит добрая молва, — шутливо поддела Марина, — хотя он жуткий придурок. Но мне-то что от всего этого?       Ироничное и хорошее настроение Марины отчего-то злило ещё больше. «Спокойная и рассудительная Даночка» — как же! Быстро она превратилась в неуравновешенную и ревнивую истеричку, стремящуюся всё саботировать. Счастливое умопомрачение сменялось острой душевной тоской чаще, чем шёл дождь или снег. Метания между надеждой и отчаянием изводили. А вера в чудо гасла с каждым расставанием и бессильно тонула в тумане. Вновь и вновь возникало давящее ощущение нахождения перед огромной стеной, за которой ничего не видно. Тупик.       — Если подумать, это не такая уж и плохая мысль, выйти за него… — сказала Дана, немного помолчав. — Что такого страшного случится, если ты уступишь? Мама твоя очень переживает. Отца уважишь. Карьера в гору пойдёт.       Марина уставилась на неё с недоверием.       — Ты шутишь сейчас или серьёзно?       — А смех — серьёзное дело, не знала? — Следовало уже замолчать, но не получалось. — Не собиралась же ты всю жизнь прожить вот… так, правда?       — Во-первых, не собиралась. — Марина напрягалась, казалось, всем телом. — Во-вторых, что значит «всю жизнь»?       Ей совершенно не нравился этот непонятный разговор, который затеяла Дана. Та, было видно с самого начала, находилась не в лучшем расположении духа. И сейчас своими странными вопросами заражала волнением и её саму.       Постепенно подходя к точке кипения, Марина нахмурилась и выпрямилась на скамейке, не спуская с Даны глаз. Дана же смотрела куда-то в сторону, а затем, тяжело вздохнув, встала. Некомфортно было говорить то, что она собиралась, находясь в непосредственной близости.       — Это должно было когда-нибудь произойти… Невозможно делать всё что захочется и не думать о будущем. Таковы этапы жизни — этого не избежать.       — Вы что, сговорились все?! — в полном неверии воскликнула Марина. — Что это за массовое помешательство?       — Говори потише. — Дана огляделась, но поблизости всё равно никого не было.       — Я могу понять своих родителей, помешанных на общественных устоях и приличиях, но ты-то, ты! Что ты несёшь такое?!       Дана открыла было рот, чтобы ответить, но тот самый яростный пик, до которого Марине оставалось совсем чуть-чуть, наконец наступил: внутри что-то оборвалось и лицо её задышало неприкрытым гневом. Она, словно ужаленная, тоже подпрыгнула со скамейки.       — Неужели так сложно понять?! — с горячностью выпалила она. — Я не ломаюсь перед какой-то очевидной перспективой. Это не девичьи сомнения в том, «стоит или нет», или «вдруг найдётся кто-то получше» и прочая белиберда. Сколько можно повторять? Я никогда не выйду замуж — не из того теста сделана, если ты не заметила до сих пор.       Марина нервно зашагала в сторону, а потом вернулась и приблизилась к Дане.       — Я не понимаю! — сказала она и требовательно сложила руки на груди. — То сцены ревности устраиваешь, то под венец гонишь. Чего ты хочешь-то?       — Как лучше я хочу, как лучше! — упавшим голосом ответила Дана. — Для тебя, для себя. Для всех!       — Так не по-лу-чит-ся! — по слогам и с раздражением произнесла Марина. — То, что лучше для всех, — плохо для меня и тебя, и наоборот. Ты свою роль «подруги» и «товарища», кажется, воспринимаешь слишком буквально. Нас в реальности связывают несколько другие отношения, забыла?       Дана порывисто отвернулась, не в силах выдержать ставший твёрдым и жёстким взгляд.       — Нет, не забыла! Но тебе нужно устраивать свою жизнь, а я… И всё это… Тебе только мешает.       — Откуда взялась эта жертвенность, никому не нужная? — всплеснула руками Марина. — Хорошо ведь всё было! Нормально!       — Когда, когда это было нормально? — надрывно спросила Дана, не поворачиваясь. — Все эти месяцы я не знаю, как живу, что ем, сколько сплю. Как помешанная… Надоело мне, устала я, понимаешь?       Марина обошла её и встала лицом к лицу, прожигая насквозь сапфировыми глазами, источающими осуждение.       — Ах, надоело? И решение нашла? Сбагрить меня замуж, чтобы я поняла, как ты мучаешься. Гениально! — Она преувеличенно громко захлопала в ладоши. — Думаешь, мне не надоело? Прятаться, ждать тебя постоянно, упрашивать, уговаривать. Не надоело по ночам лежать и думать, чем ты там со своим мужем занята?!. — Она сжала губы и прикрыла глаза, со злым смешком качая головой. — Я-то, как идиотка последняя, жду, что тебя проймёт наконец, что из всего этого что-то получится. Зря жду, оказывается. «Всю жизнь» — меня на поводке держать хочешь.       — Как можно чего-то ждать в такой ситуации? — Дана вроде бы и раскаялась уже, что завела этот разговор, но тряхнула головой и решительно продолжила: — Мы не в какой-то сказочной стране находимся, чтобы то, чего ты ждёшь, могло стать реальностью. Ты мне ни разу ничего не предложила, а сама я не вижу выхода… Не вижу, понимаешь?       Говоря это, она чувствовала озноб, но холодом охватывало не снаружи. Она лишь озвучивала то, о чём непрестанно думала долгие месяцы и никак не решалась сказать открыто. Тем не менее каждое произнесённое слово и острая реакция на него заставляли сомневаться в правильности своего решения. Но она уже дёрнула не за ту верёвочку, осталось только забить финальный гвоздь.       — Будет лучше, если ты подумаешь о своей жизни без оглядки на меня. Я никуда не денусь…       Бывало, и довольно часто, что они спорили и ссорились по пустякам и не очень, но откровенной злости в поведении Марины никогда не ощущалось. Дана почувствовала, что если она сейчас же не замолчит, а скажет что-нибудь ещё, то Марина её ударит.       — Можешь своё «как лучше» оставить при себе. — Марина уже не кричала, а чётко выговаривала каждое слово севшим от бешенства голосом. — Я — не ты. И никогда не лягу под мужика, только чтобы сохранить видимость нормальности.              Обидные слова больно резанули по самому нутру, вызывая ком в горле. Дана опустила голову, стараясь скрыть выступившие слёзы. Сознание спуталось, сердце стучало как бешеное. Не надо было сюда приезжать. Не надо было затрагивать эту тему — слишком болезненная.       Даже небо, бывшее совсем недавно ясно-голубым, посерело за время их препирательств и сейчас только добавляло душевной тяжести. День был безнадёжно испорчен.       Марина больше ничего не говорила, лицо её напоминало каменную маску. В какой-то момент она просто повернулась и, не попрощавшись, пошла обратно к подъезду. И так сильно хлопнула железной дверью, что с козырька осыпался снег.