25
4 апреля 2023 г., 13:22
Оглушительный и дребезжащий звук, на который даже обернулись соседи, гулявшие во дворе, будто поставил решительную точку. Точку в Маринином терпении. Как же её, должно быть, достало постоянно отбиваться от «ценных» советов по созданию семьи, которые раздавали окружающие. И когда такую же ересь озвучил, по сути, единственный человек, которому она могла доверять, который знал её как никто, неудивительно, что всякой сдержанности пришёл конец.
Дана в смешанных чувствах вышла на проспект, поймала такси и, сама не помня как, доехала по заснеженным столичным улицам до родительской квартиры. Но входить не стала — так и осталась стоять перед дверью в немом оцепенении. Было ужасно тошно от самой себя. Замечательно поговорили, ничего не скажешь. Неужто нельзя было промолчать и позволить Марине самостоятельно разрешить эту идиотскую проблему? Встать на её сторону, поддержать. Знала ведь прекрасно, что даже под страхом пыток и смерти та ни за что и никогда не согласится расписаться и жить в традиционном браке. И уж тем более с таким скользким типом, как Алик. Это Дана устроила из своей жизни театр абсурда, а Марина не станет себя предавать. Так на кой чёрт надо было провоцировать? Может, захотелось уколоть, проверить, насколько цельные эти принципы?
Ну проверила, молодец! Как теперь забыть ледяное осуждение в остекленевших глазах? Эту неприязнь, граничащую с жестокостью…
И не объяснить никак, что приступы ревности и перепады настроения связаны вовсе не с пресловутым замужеством, а с той свободой, которой Марина все ещё обладает и которой может распоряжаться как хочет. Общаться со всякими дамочками бальзаковского возраста, например, и умалчивать об этом. А влюбленные женишки, это так — сопутствующий ущерб, не вызывающий никаких опасений. Эгоистично? Наверное.
Дана чуть ли не целый час сидела на каменных ступеньках перед дверью и безуспешно пыталась унять непрошеные слезы. Изнутри доносился весёлый галдеж: детские песнопения, громкие разговоры и заливистый хохот. Дома, наверное, всё приготовили и отлично справились без её участия. А Гия, небось, уже начинает волноваться. Не ровен час позвонит или даже поедет сам к Анфисе выяснять, куда пропала жена.
Надо успокоиться, сделать что-нибудь с красными глазами, придумать оправдание своему опозданию. Действительно, настоящий театр. Даже поплакать спокойно и пожалеть себя нет возможности.
Праздничное застолье проходило словно в тумане. Безучастная ко всему вокруг, Дана с печалью в глазах наблюдала трогательное в своём семейном тепле, но невыносимое для её многострадальной совести действо. Взбудораженный улей из родных и друзей живо напоминал собой о незыблемости традиционного уклада и чужеродности всякого рода отклонений. Она всматривалась в родные очертания и предметы, словно искала в них что-то важное, но не могла найти. Слышала голоса, обращающиеся к ней, но никак не воспринимала того, что они говорили. Мучительно думала лишь о том, что сейчас делает Марина. Злится ли так же сильно или, может, немного остыла? Позвонить ли ей завтра или не стоит? Или лучше поехать напрямую — просить забыть то бредовое сказанное. Извиниться, обнять.
Время от времени мама или кто-то ещё тепло интересовались, всё ли хорошо. Дана искусно делала вид, что всё замечательно, и улыбалась. Сквозь предательские слёзы. Но то ли никто не замечал её странного состояния, то ли тонкая семейная деликатность не позволяла спросить напрямую: что, чёрт возьми, с ней происходит в последнее время? Ни один из близких людей не понял бы, что творится у неё на душе, и уж точно не подсказал бы, как выбраться из этой патовой ситуации. Скорее бы счёл психически не очень здоровой, узнав, что тягостные размышления её связаны с посторонней девушкой. Что влюблена она — в девушку, и ничего с этим поделать не может. И не хочет.
С кем, интересно, она поступает хуже? С пребывающим в счастливом неведении о её гнусности Гией? С Мариной, которая вынуждена терпеть её бездействие и страдать? Или с самой собой, выбрав очень комфортную золотую клетку с открытой дверцей, из которой можно вылетать по своим «делам» и возвращаться как ни в чём не бывало.
Окольцованная и фривольная, хочет и дальше иметь любовницу и ничего не менять в своём положении. Пусть всё длится так, как есть. Удобнее под шумок пристроить и любовницу тоже, чем напрягаться от её настойчивого ожидания невесть чего.
Такой её видит Марина? Такой Дана себя в очередной раз и показала.
За столом шли оживлённые разговоры, бесконечно звучали тосты. Время от времени народ вставал потанцевать, чтобы растрясти съеденное и подготовиться к следующему заходу. Шампанское и напитки покрепче текли рекой. Известное дело — Вознесенские умели организовывать праздники. Дана среди всего этого веселья едва могла выносить безмятежное лицо мужа.
Гия… Добрый и надёжный. Идеальный. В нём практически не сыскать недостатков. Любой человек покрутил бы пальцем у виска, узнав, что Дана, и глазом не моргнув, отдала бы своё «женское» счастье задаром. Такого жеста никто бы не понял, да и объяснить Дана тоже бы никому не смогла. Если хотя бы супруг плохо с ней обращался: был бы эгоистом или, например, не силён в половом отношении — насколько стало бы проще найти предлог и точку опоры, чтобы оттолкнуться от неё и улететь вслед за так давно утраченной свободой. Прежде всего — моральной. Но нет ведь. Такого мужика ещё поискать: без вредных привычек, здоров как бык, покладист, умён и обеспечен. И верен ей, как пёс. Ну хоть бы гулял немного. Так нет же! Вместо того, был убеждён в таком же её целомудрии и не мог даже в самом страшном сне представить, с какой испепеляющей страстью она, его ненаглядная «родная», может отдаваться другому человеку — женщине, совершенно позабыв о его, Гии, существовании.
В эти моменты чувство ответственности для Даны становилось чуждым и она словно обретала невесомость. Страх не сковывал. Припадки отчаяния отпускали. Но по возвращении в семейное гнездо гадливость в отношении себя, подобно стервятнику обыкновенному, методично выклёвывала плоть, а Дана покорно лежала и позволяла.
А любила ли она его вообще когда-нибудь?
Если да, то как могла позволить себе этот подлый обман? Если нет, тогда обманом была вся их совместная жизнь?
Пожалуй, да — всё же любила и даже продолжала любить. Но совсем не той любовью, что Гия заслуживал. Скорее, позволяла любить себя и безмятежно купалась в его душевной щедрости. И было удобно. Удобно до тех пор, пока жизнь во всей красе не показала, на какие чувства на самом деле способны её сердце и тело. И пока не стало стыдно до боли и скрежета в зубах принимать искреннюю и чистую преданность мужа, что превратилась вдруг в обременительную ношу.
Дана с безнадёжностью думала о том, что, видимо, навсегда обречена на смиренное сосуществование рядом, ибо обидеть не могла. Ну никак. Решиться на чистосердечное признание не было сил — трусость, самая банальная и человеческая, не позволяла. Но и не мешала, однако, иногда мимолётом и с интересом думать о том, что случится, застань её муж за изменой в собственной спальне. Такой расклад сэкономил бы много энергии и решил бы сразу несколько вопросов. Но так нельзя было поступать уже с Мариной.
Дана никогда не знала, что можно жить иначе. Расстаться с прежней жизнью, покончить, преодолеть её. В сущности, она особо этого и не желала раньше. А теперь если и желала, то совершенно не представляла как. Но и необходимость постоянно прятаться, следить за каждым словом, каждым жестом, чтобы себя не выдать; прибегать к изощрённым хитростям, чтобы ускользнуть из поля зрения и отгородиться от остального мира за дверью чужой спальни, — довольно утомительный эмоциональный и душевный труд.
В поисках истоков и корней своей «ненормальности» Дана всё чаще мыслями возвращалась к годам юности, всё силилась вспомнить: какие образы лелеяла в девичьем сердце? Мужские или женские? Кто являлся ей, как пушкинской Татьяне, в сладостных снах? Отнюдь не утончённые Онегины, стоило признать. Но и открыто принять, что симпатичные сверстницы иногда — ну очень-очень редко — заставляли дыхание незаметно учащаться, не смела. Да и не случались с ней никогда требующие глубокого осмысления события. Такого ведь не бывает. Не существует. Ну разве что в книгах по психиатрии или судебной медицине. Поэтому эту часть своей личности Дана давным-давно и успешно подавила, забыла о ней. А полнейшее равнодушие в постели с единственным мужчиной в своей судьбе связывала со спокойным темпераментом.
Как же хорошо и слаженно она всё себе выстроила. Вечный штиль, в котором можно безмятежно состариться, отключив всякие поползновения в сторону чувственности. Такая вот взвешенная и разумная настройка бытия.
Только вот погожие дни прошлой осени, ни о чём не спрашивая и не предупреждая, принесли за собой настоящий ураган в виде высокой голубоглазой брюнетки. Такой своенравной и непокладистой и в то же время дорогой и родной души. Быть может, другие на их месте долго бы сомневались, а то и вовсе бы не осмелились ввязаться в подобное приключение, задушив на корню своё безумное влечение. Но взаимная тяга была настолько сильна и столь интуитивно понятна, что не осталось никакого другого решения, пришлось сдаваться без боя. Сначала лёгкий ветерок заинтересованности в новой знакомой, следом всё усиливающийся циклон нетерпения новых встреч, а затем парализующий и дикий шторм — осознание. Сбитая с ног его порывом, Дана задохнулась. Страх, паника, готовность умереть, если через минуту Марина не постучит в дверь её кабинета. Лучше бы не стучала никогда. Дальше — сознательное подчинение счастливому безумию. Всё было ровно так, как должно быть: человек встретил своего человека, и ничегошеньки с этим не поделать. Как-то это, наверное, называется.
Любому, кому повезло испытать счастье взаимной любви, хочется поделиться им, выплеснуть эмоции, быть услышанным и найти отклик. Ничего из этого Дане доступно не было, поэтому она наполнялась изнутри, подобно эластичному шару, и выхода эта энергия не находила. Втайне от всего мира хотелось лишь одного — быть вместе, несмотря ни на что. Марина с лёгкостью могла заменить ей весь мир, и Дана бы даже не заметила — растворилась бы, и всё тут. Чего не смогла сделать с Гией за столько лет счастливого брака. Она тысячу раз предпочла бы выслушивать капризы и устаканивать эмоции своевольной и упрямой пианистки, чем жить амёбой, ничего не чувствуя со своим идеальным мужчиной.
Тем временем весьма прозаично предыдущий год сменился новым: двенадцать неторопливых и звонких ударов на башенных часах, радостные объятия, весёлые крики «Ура, товарищи!» под звяканье наполненных бокалов. Перед оным находящиеся в большинстве своём навеселе граждане по традиции внимали обращению генерального секретаря к советскому народу с голубых экранов. Леонид Ильич говорил так, словно присутствовал на съезде компартии, — вещал о пятилетке, предприятиях, построенных городах и магистралях и пожелал в наступающем году не счастья, а успехов в труде. Поэтому уже второго января люди благополучно доели мясо по-французски, оливье и мимозы, вернули торжественные скатерти на свои места в сервант и преспокойно отправились на работу.
Время шло, и последующие ночи, вся во власти воспоминаний о ссоре, самой большой, что случалась до сих пор, Дана плохо спала. Забывалась беспокойным сном под утро, а просыпалась с таким чувством, будто и не отдохнула вовсе. Надежда, что неприятный разговор в какой-то момент бесследно схлынет, подобно ночному кошмару, не оправдалась, и Дана походила на выжатый лимон. Марина не звонила и не приходила — решила не идти на сближение первой, как они обе уже привыкли.
Все силы оказались исчерпанными, а дилемма так и не решилась: она не может бросить Гию, но и от Марины не откажется ни под каким предлогом. Эта девушка нужна ей как вода, как воздух. Без неё — всё не то и всё не так!
Находясь дома или на работе, Дана сотни раз косилась в сторону телефона в ожидании звонка. Но его всё не было. Проучить её решила Марина, и, надо сказать, получалось замечательно: Дана не находила себе места. Непрестанно думала о том, где она и с кем, чем занята, думает ли о ней и что думает. Как может сдерживаться и не срываться, ведь Дана едва могла — минуты растягивались в часы. Вконец измучившись от тоски и глухой ревнивости, не в силах больше терпеть гнетущее молчание, в один из дней Дана дождалась перерыва между пациентами, подняла трубку и сама набрала номер, который давно выучила наизусть.
