Пропущенная нота

      Самолёт Air France, выполнявший полёт по маршруту Париж — Москва, постепенно начинал заход на посадку. Включилось табло, и капитан объявил в микрофон, что примерно через полчаса судно приземлится в аэропорту Шереметьево. Утомившиеся долгой дорогой пассажиры немного оживились и по указаниям бортпроводников вернулись на свои места, принялись щёлкать привязными ремнями безопасности. Стюардессы обносили на выбор: минеральную воду, лимонад и вино. В проходе уже исчезал большой железный ящик на колесах, в котором, как противни в духовке, сидели подносы с едой. В салоне первого класса было немноголюдно и довольно прохладно. Со спинки одного из кресел у окна вверх тянулась струйка сигаретного дыма.       — Vous voulez quelque chose d’autre? — обратилась стюардесса к пассажирке — светловолосой утончённой даме лет сорока.       — Encore un peu de vin. Merci. — ответила та с мягкой полуулыбкой и дала поменять свой бокал.       Мерный гул от работы двигателей и негромких разговоров усыплял. Анн Марсо неторопливо курила и наблюдала в иллюминатор темно-серую мглу — на земле, судя по всему, ожидала не самая дивная погода. На раскладном столике рядом лежали разные мелочи: очки, синяя прямоугольная пачка сигарет с именной зажигалкой сверху и высокий бокал белого вина, к которому женщина иногда протягивала тонкую ухоженную руку, чтобы сделать небольшой глоток. В неспешных размышлениях о своей поездке Анн не чувствовала особой усталости от перелёта, скорее некоторое приятное предвкушение. Летела не одна, в соседних рядах шумели подопечные — пятеро музыкантов и двое звукорежиссёров, которых откомандировали в Советский Союз вместе с ней.       Анн Марсо понадобилось приложить немало усилий, чтобы продавить смелую инициативу у себя на родине. Коллеги не особо верили в авантюрную затею — записать целый альбом классической музыки с интернациональным составом на чужой земле. Но Анн была настроена серьёзно. Она уже давно сделала себе имя в среде корифеев благодаря энергичному управлению и продуманной концертной политике. Женщина-дирижёр как экзотичная птица. Анн часто бралась за «тяжёлый» репертуар, на который смел поднять руку не каждый мужчина. Потому ей и не нужно было снова и снова доказывать свои способности. Мадам Марсо вынашивала идею альбома годами, искала подходящий материал, адаптировала под нужное количество инструментов и вовсе не собиралась создавать очередной академический звукоряд, каких на полках музыкальных магазинов лежали сотни. Нет, должно было получиться нечто оригинальное и запоминающееся. Поэтому музыкантов, способных работать по её замыслу — эклектично и виртуозно, — она тщательно вербовала. Проект являлся, возможно, лишь капризом, идеей фикс, поэтому на его реализацию не хватало то финансирования, то людей, то времени. И Анн Марсо решила терпеливо ждать, когда сойдутся звёзды. Дождалась. Детали сложились воедино — в тот день, когда она наконец встретила свою идеальную партию для фортепьяно — смелую, яркую и технически одарённую пианистку из СССР.       До сих пор сложно было поверить, что такое дарование прозябает и должным образом не ценится там, где его взрастили. Анн Марсо приехала в Варшаву по приглашению своего друга и ничего особенного от состязания не ждала. Естественно, перед ней мелькали способные музыканты: молодые и не очень, знакомые и не очень, серьёзные и, вполне возможно, с большим будущим. Но на фоне Марины Томовой все они как-то разом померкли. Невероятной силы экспрессия, полная самоотдача и потрясающая проникновенность её игры произвели такое впечатление, что не осталось никаких сомнений — время пришло. Именно эта девушка, о которой, правда, рядовой европейский слушатель и слыхом не слыхивал до её оглушительной победы на конкурсе имени Шопена, сможет воплотить непостижимый художественный замысел в жизнь.       По логике вещей, иногда размышляла Анн, их пути должны были пересечься гораздо раньше. Пути не только творческие, но и личные. Она вспоминала тот холодный ноябрьский вечер на балконе варшавского особняка. И тепло губ, что не ответили на поцелуй. Бесконечно очарованная не только редким талантом, но и глазами лазурно-голубого оттенка, Анн Марсо тогда сильно удивилась. Не ожидала, ведь всегда была окружена вниманием к своей стати и положению в музыкальной иерархии. А особо восторженными поклонницами или претендентками на место в её оркестрах, что греха таить, редко пренебрегала. Ужасно неэтично, даже возмутительно, но мадам Марсо могла позволить себе не руководствоваться высокоморальными принципами. Мужчинам-коллегам можно, а ей — нельзя? С чего бы?       Марина Томова же, казалось, не искала никаких возможностей. Словно холодная и недосягаемая статуя, смотрела свысока и так легко принимала и отклоняла предложения, будто весь мир валялся у её ног. Настоящая la Reine des Neiges. Подобное поведение притягивало и интриговало.       Особенно любопытно было бы посмотреть на ту особу, которой, даже находясь на внушительном расстоянии, Марина решила хранить верность. И это в Советском-то Союзе кипят такие страсти? Очень интересно. Во время своего там пребывания по молодости у Анн Марсо сложилось стойкое впечатление, что в Стране Советов подобным «отклонениям» просто-напросто нет места, даже под самым тщательным прикрытием. Видимо, плохо смотрела.       Анн мудро не стала принимать близко к сердцу тот спокойный отказ. Важнее всё же было не упустить момент и привлечь совершенно особенную пианистку к проекту — удержать, довести до конца. Остальное второстепенно. То, что они с Мариной из одного «племени», — лишь своеобразный бонус, работа несравненно значимее. К тому же Анн обоснованно предполагала, что узнать друг друга получше они ещё успеют. За целый месяц-то активной работы в студии. Конечно, гораздо легче и менее затратно было бы пригласить Марину саму записываться во Франции, чем собирать и везти в такую даль целую команду. Но Анн всегда прельщали рискованные приключения. Она рассчитывала на то, что необычные обстоятельства только вдохновят её музыкантов на подвиги. Вдобавок ко всему, самой очень хотелось вернуться и поработать там, где прошли студенческие годы и профессиональное становление.       В зале ожидания аэропорта царило оживление. Приветствовать западных гостей приехали журналисты, представители музыкальной студии и консерватории, и даже сама ректор лично пожелала присутствовать на торжественной встрече. Ирина Николаевна, не любившая делегировать обязанности, старалась всё контролировать самолично и поэтому сразу взяла шефство над группой: общалась с газетчиками, расхваливала главную звезду будущей пластинки и прогнозировала международный успех. Марина стояла рядом, но и ей тоже в какой-то момент пришлось дать небольшое интервью одному из музыкальных изданий и сделать несколько снимков для будущих публикаций. Фотографы всё норовили нащёлкать побольше:       — Марина Эдуардовна, ну вас хоть прямо сейчас на обложку! Будьте добры, посмотрите в объектив ещё разок. Великолепно!       Относительно ещё молодые люди, с которыми Марина оказалась в одной компании, солидного вида и в наглаженных костюмах, тоже не могли не отпустить между собой комментариев во время перекура.       — Нет, ну ты видал типаж, а? На эстраде даже таких нет, а тут классическая сцена! — подтолкнул один белый воротничок другого.       — Да-а, хороша чертовка! — звучал мечтательный ответ.       Как будто ничего другого о ней сказать было нельзя. Но что есть, то есть: модное платье мини и высокие ботфорты вкупе с откровенно скучающим выражением лица делали своё дело — мужская часть коллектива была сражена наповал. Всеми правдами и неправдами они старались расположить её к себе, но проблема состояла в том, что Марине всяческие заигрывания и флирт, исходящие от кого бы то ни было, глубоко безразличны. Она с иронией думала о том, каким красным от бешенства стал бы сейчас Алик и как эти парниши, словно приматы, ходили бы друг вокруг друга с угрожающими лицами.       А как бы эта сцена «понравилась» Дане, интересно?       Вскоре бессмысленные светские беседы в ожидании французов наскучили, и, предельно вежливо отпросившись, Марина отошла в кафетерий неподалёку, чтобы побыть наконец в тишине. Хотя сложно было назвать тишиной гвалт из снующих туда-сюда авиапассажиров, громких анонсов прилётов и вылетов в атмосфере радостных встреч и грустных расставаний. В аэропорту было на что посмотреть и о чём поразмышлять. Она заказала крепкий кофе и присела за барного вида стойку лицом к панорамным окнам. Все мысли сводились к тому, чтобы запрыгнуть, хоть даже на ходу, в один из взлетающих самолётов, улететь куда-нибудь и больше никогда не возвращаться.       — Мама, ну вот скажи, мысль о том, что дочь ходит «не пристроенная», так уж и оскорбляет твоё материнское достоинство?       Марина стояла перед зеркалом и выбирала, как повязать шарф. Анфиса Михайловна снова завела свою шарманку, и тон её повышался тем сильнее, чем очевиднее Марина игнорировала вопросы. Ну хоть домой не приходи, ей-богу. То, что начиналось как обычный невинный спор, в котором они противоборствовали всегда, рисковало вылиться в очередную склоку. Марина не собиралась ругаться и портить себе настроение. Во дворе ждала «Волга», чтобы отвезти в аэропорт. День предстоял насыщенный. А вечером ещё и ужин с новыми коллегами.       — Да, представь себе, оскорбляет! Таким макаром я тебя ни к тридцати, ни к сорока пяти не загоню в правильное русло. Разве это дело? Пойми уже наконец, нельзя жить под знаком «хочу»…       — …надо под знаком «надо»… — тихо продолжила Марина.       — Мать совсем не жалеешь! Скачешь туда-сюда, как стрекоза!       — Мать не жалею… Как же я без мужика-то проживу на этом свете? — пропела дочь так же едва слышно и надела серьги.       Ругаться не собиралась, но от возможности поязвить отказаться не могла.       — Да что ты там бормочешь?!       — Ох, ничего, мама. — Марина последний раз повернулась и взглянула на себя целиком. Оставшись вполне довольной нарядом и макияжем, козырнула матери:       — Попей валерьянки, а? — и плавно выскользнула за дверь, решив надеть пальто уже в подъезде от греха подальше. — И я не скачу, а летаю! Салют!       Замок щёлкнул аккурат перед тем, как Анфиса Михайловна разразилась очередной нравоучительной тирадой.       Какая чушь, господи! Да разве ж ровесницы где-нибудь за рубежом хоть мельком задумываются, чтобы отчитываться родителям о своих любовных делах? Жизнь свою живут, планируют как хотят. Так почему она должна? Просто смешно! Марина не хотела обижать маму и разговаривать так же грубо, как с отцом. Но терпение не резиновое. Досадно, что её успехи не имеют никакого значения для самых близких людей. Пока девушка одна — по крайней мере, официально, грош цена её достижениям. Разве это честно? Тем более что всё, о чём мама для неё мечтает, уже есть, причём в избытке. Просто не в том формате.       А что бывает, когда бесконечная сила — то бишь общественное давление — сталкивается с непреодолимым препятствием — нетрадиционной природой? Ничего. Вселенная не рушится. Посему, как говаривают в Ленинграде, «пренебречь — вальсируем». В ЗАГС Марину затащат только вперёд ногами.       «Уважаемые пассажиры, завершается посадка на рейс Москва — Тель-Авив. Просьба опаздывающим пройти к зоне регистрации».       Марина фыркнула и покачала головой. Даже еврейской крови ни капли в венах не течёт.       Тонкие длинные пальцы отбивали по глянцевой поверхности стола замысловатую последовательность — почти оконченное новое сочинение. Данная мелодия, если и будет когда-нибудь записана, должна выражать смятение, беспокойство, отсутствие опоры. Всё это Марина ощущала предельно остро в последнее время. Из-за напряжения, из-за портящихся отношений, из-за тесноты, сковывающей движения. Мелодия тревожная, нервная, с трепетными провалами и волнующими подъёмами. На сцене для её исполнения потребуется немало душевных сил, хотя Марина с удовольствием забыла бы и выбросила из головы этот нехороший период, благодаря которому из неё буквально выливались новые произведения. Рядом лежала записная книжка. Время от времени она брала ручку и записывала на линиях ноты, чтобы не забыть расстановку. То был блокнотик, который подарила Дана. Меньше обычной тетради, но и не совсем карманный. Удобный. И хотя Марина была полностью погружена в мотив, фоном настойчиво вертелись мысли и воспоминания. Дана подарила его просто так, без повода — вытащила однажды из сумочки, что завалилась куда-то под кровать после бурного «приветствия», и вручила. Марина с тех пор везде брала его с собой — оказался ещё и очень полезным, — исписала почти вдоль и поперёк. У них к тому моменту сложилась маленькая своеобразная традиция — радовать друг друга неожиданными презентами. Книги, сувениры, украшения — всё, что удавалось достать. И каждая такая вещица была на вес золота, и чувства, ими вызванные, наполняли всё нутро безграничной нежностью.       — Слушай, а ты точно врач? — со смешливым подозрением спрашивала Марина, наблюдая, как Дана, прислонив блокнот к коленке, каллиграфическим почерком выводит надпись на память.       — Так для тебя же стараюсь, — смеялась та в ответ. — А то не поймёшь, зачем он нужен.       Дана прикрыла лист рукой, чтобы Марина не подглядывала, а потом торжественно показала:       — Вот!       «Великим размышлениям и композициям. С любовью. Д.».       Каждый раз, когда блокнотик закрывался и надо было снова его расправлять на нужных страницах, Марина старалась не смотреть на послание, но глаз упрямо цеплялся за «С любовью. Д.».       Что это за любовь такая? Никогда раньше ей не приходилось чувствовать себя настолько уязвимой — практически зависимой от другого человека, — с растоптанной гордостью и попранными принципами. Ей не нравилось такой быть. После того дня, когда Дана очень недвусмысленно обозначила своё отношение к их ситуации, в Марине что-то перестроилось. Нет, любить отнюдь не перестала, хотеть до умопомрачения — тоже. Невозможно. Тело ныло, готово было всё забыть, простить, закрыть глаза. Руки сами тянулись к трубке телефона, ноги — на улицу, где они всегда встречались. Лишь бы снова увидеть, прикоснуться. В душе поселялась какая-то неудовлетворённость, и чтобы убедиться, что Дана существует, хотелось быть с ней снова и снова. Но Марина проявляла чудеса стойкости. Всё гордость. Очнулась наконец — и вздыбилась. Высоко. Не будет она снова первой. Хоть лопнет, но не будет. И поплакать была бы рада, вытравить из себя обиду, но не получалось. Каждый раз, когда их отношения набредали на очередной камень, Марина сама становилась всё твёрже, отдалялась. Не есть хорошо — можно и рассыпаться. Благо пока было чем заняться, на что отвлечься, чтобы не бежать к ней снова, не ждать, как верная собачка, пока соизволит выбраться из своего гнезда и провести с ней часик наедине. Вся энергия, уходившая раньше на любовные приключения, перенаправилась в другое русло — Марина занялась делами, работой, музыкой, сумела абстрагироваться и увидела со стороны то безумие, в которое ввязалась. Ничего, пусть Дана подумает, поживёт без неё — поймёт, может, чего.       «Ты мне ничего не предложила…» — набатом звучало в голове.       А что предлагать-то? Мать отселить или муженька твоего? А может, пойдешь со мной в общежитие?       Марина готова была поклясться, что смогла бы и так. А что такого? В клюве обе приносят — с голоду не помрут, а на людей вообще плевать. Ну что угодно ведь можно придумать! Переехать в другой город, начать с нуля. И даже, если ни один вариант не подходит, ну сделай хоть вид, что тебя волнует наше будущее!       Марина захлопнула блокнотик и бросила его в сумку. Хотя хотелось в урну.       Тем временем, закончив раздавать указания, Ирина Николаевна отделилась от общей массы:       — Всё, господа, довольно! Мои нервные клетки нуждаются в отдыхе. Собаки едят траву, интеллигенция слушает музыку, а я пью кофе. Кофе — мой бром, мои «Ессентуки». Извините, господа, ожидайте.       Слегка переваливающейся походкой, присущей многим полным людям, она прошла к столику, за которым сидела Марина. Устроилась рядом и заказала себе чашку кофе с пирожным.       — Тебе песочное или бисквитное?       — Я лучше ваше съем, — цокнула Марина. — Нельзя же, Ирина Николаевна, — сахар.       — Ну сахар и сахар, что мне, не жить теперь?       На блюдечке поднесли замечательно-красивое лакомство, и ректор тут же принялась с аппетитом его уплетать.       — Что-то ты в растрёпанных чувствах, дорогуша, — сказала она со слегка набитым ртом. — Негоже в такой момент хмуриться. Чего это с тобой?       В кафетерии не было той суматохи, что стояла в зале, и тихое звяканье столовых приборов располагало к более или менее спокойному общению.       — Нормально всё, — равнодушно ответила Марина и лениво поводила ложкой в остывшем напитке.       — Ну? — с нескрываемым торжеством произнесла Ирина Николаевна. — Хорошего официоза я навела?       — А то. Если бы я вас не остановила, телевидение бы притащили.       — Ну а почему нет? Это ж событие! Самое что ни на есть.       — Слишком много доверия авансом, я считаю. А мы ведь не знаем, что там за люди. Вдруг не сработаемся.       — Так, ну-ка отставить пессимизм! — с шутливой строгостью воскликнула ректор. — Всё вы сработаетесь, и такой альбом отбабахаете, обзавидуются все.       — Ну-ну.       — Там вот этот высокий, коренастый, в чёрном пиджаке, — Ирина Николаевна кивнула в сторону представителей студии, — все уши мне прожужжал: «что Марина Эдуардовна?», «с кем Марина Эдуардовна?». Ну я сказала, есть с кем, можно и не мечтать.       — Ирина Николаевна… — устало протянула Марина. — Ну хоть вы-то избавьте…       Кто бы знал, как осточертела эта тема. Трагикомическое недоразумение. Вместо того чтобы вникать во что-то прекрасное, приходится до нервозности озаботиться какой-то ерундой…       Ректор засмеялась. Марина понимала, что она просто так шутит. А ведь солидная дама, исполненная здравого смысла, весьма практичная, но любила иногда агитировать. Хотя обходилась без телевизора: читала газеты — прилежно, от первой до последней строчки, и память её уже давно не тревожили никакие личные воспоминания.       Словно в продолжение этой мысли Ирина Николаевна вдруг с грустью вздохнула и сказала:       — Вот небеса не дали мне детей, и мужа я схоронила молодой… Дальше уж и не думала ни о чём таком, всю себя посвятила работе, — Она взглянула на Марину, чтобы убедиться, что та слушает. — Но есть у меня целых две названых дочки. И такую очень интересную вещь я давеча начала замечать. — Женщина усмехнулась и уселась поудобнее. — Когда одна из них в плохом настроении, точно такое же, как в зеркале, отражается у другой. Любопытно, не находишь?       Марина перестала любоваться потрескавшейся штукатуркой на стене и повернула к собеседнице голову. Что-то в её тоне насторожило, хотя лицо Ирины Николаевны выражало всегдашнее добродушие и спокойствие.       — Подружке твоей, я как-то сказала, что работа у меня такая — всё знать. Она, кажется, меня тогда не поняла, а может, сделала вид. А потом сидела вся заплаканная в Новый год дома у родителей. Не знаешь, в чём дело?       — Понятия не имею. — Марина часто заморгала.       — Вот и я не имею. Звонила мне сегодня, спрашивала, где тебя найти…       Повисла пауза. Тишина, в которой отчётливо был слышен стук каблуков по плиткам, отдалённые крики какого-то младенца, лязги, скрипы.       — Эх, Маринка, — Ирина Николаевна, не дождавшись ответа, потрепала её по плечу, — из всех творцов абсолютно оригинальным был только Господь Бог. И на тебя он выделил, ой как много своей оригинальности… Сплошные проблемы от неё.       Она громко откашлялась и заговорила медленно, тщательно подбирая слова:       — Обстоятельства могут изменить нас, но не мы — обстоятельства. Я полжизни провела среди артистов. Сама знаешь, какие слухи ходят о некоторых. Сложно им тут существовать — жмёт, сильно жмёт. Что уж говорить… А вы, вы мне очень дороги обе. Повторюсь, как дочери родные. Хоть преступление совершите, всё равно буду на вашей стороне. Хотя не стоит, конечно… Просто прошу быть осмотрительнее.       Слова упали тяжело, как камни в воду, и круги от них разошлись во все стороны.       Марина всё же решила совершить холостой выстрел:       — Вы о чём?       Ирина Николаевна собралась было ответить, но в этот момент к ним очень некстати подбежал ассистент директора студии и торжественно возвестил:       — Прибыли!       Ректор последний раз наводяще взглянула на Марину и поднялась со своего места, на ходу снова превращаясь в великовозрастную пионервожатую:       — Ну наконец! И десяти лет не прошло! Пройдёмте, пройдёмте встречать. Где там наши букеты?