Пропущенная нота

      Анн Марсо появилась на выходе первой, и следом за ней потянулась шумная вереница молодых людей — среди преимущественно мужской компании было всего две женщины, не считая саму дирижёра. На лицах иностранцев отображались открытые улыбки и непритворная радость от приезда в новую страну — никакой напускной серьёзности, которую ожидала Марина.       Взглянув на них повнимательнее и наблюдая за непосредственностью, с которой те общались друг с другом, она даже упрекнула себя за высказанное ранее недоверие — ребята показались простыми и совершенно безобидными. С такими коллегами точно всё сработается.       Как утята за мамой-уткой, музыканты неотступно следовали за мадам Марсо и с восхищением оглядывались вокруг, будто высадились на чужой планете, а не прибыли с «рабочим визитом» в другую страну.       Анн же, казалось, провела неделю в санатории, а не семь часов в полёте. Бодрая и свежая, причёска «волосок к волоску», в белоснежном брючном костюме, она везла за собой на колёсиках элегантный, крошечный чемоданчик под цвет своего наряда и успела помахать Марине рукой до того, как была со всех сторон окружена журналистами. Марина улыбнулась и тоже помахала.       Толпа других пассажиров, прибывших в Москву последними рейсами, куда-то быстро утекла — ушла, как вода в песок, а большая компания всё стояла посреди зала и галдела. Приветствие получилось тёплым. Гостей встретили цветами и даже аплодисментами. Марина не стала вмешиваться в гущу событий и спокойно ждала, пока ажиотаж немного уляжется. Будущие коллеги, партнёры по секстету, сами подходили к ней, здоровались. Запомнить всех имён сразу не получилось, что-то типично французское: Поль, Жан, Люси и прочее подобное. Зато Марина отметила инструменты, которые те несли с собой в объёмных футлярах, — две скрипки, альт, виолончель и контрабас, удивительным образом соответствующие внешне своим обладателям. Контрабасист — высокий и широкий детина, а скрипачки — маленькие и щупленькие девчонки. Альтист и виолончелист — в очках и с длинными волосами. Радушные и очаровательные. Никто из молодёжи не говорил по-русски, но найти общий язык не составило труда через смесь французского и английского. «Franglais» — как они это весело называли.       Анн Марсо, закончив общаться с прессой, подошла к ним и, тепло улыбнувшись, обратилась к Марине:       — Ravie de te revoir!       — Moi aussi, — ответила Марина и не соврала.       Они приобнялись. Новая встреча спустя столько времени живо напомнила ей о прекрасных днях, проведённых в Польше. Да, прекрасных, ведь напряжение от конкурса успело позабыться, остались лишь приятные и светлые воспоминания о победном шествии и триумфе.       Тугой узел беспокойства и недовольства, что стягивал нутро из-за последних событий, тоже немного ослаб. Хотя вопрос о том, как Ирина Николаевна смогла обо всём догадаться, назойливо зудел на фоне. Неужели их с Даной оказалось так просто вычислить? Или это всё впечатляющая природная проницательность дорогого и уважаемого ректора? От её знания, Марина была уверена, не исходило никакой опасности — Ирина Николаевна за столько лет не раз проявила понимание и внимание к Марининым «особенностям». Было-было. Она обо всём знала, наверное, ещё до того, как Марина сама что-то поняла. И никогда в отношении этой женщины, которую смело можно было назвать второй матерью, не сквозило и намёка на осуждение или недоброжелательность. Но всё же было интересно понять: как она их раскусила?       Сразу после короткого, но ёмкого разговора Марина усмехнулась про себя — живо представила лицо Даны, если бы «тётя Ира» решила поговорить о своих соображениях сперва с ней. А потом даже зловеще запланировала приберечь это удовольствие для себя и при случае самой сообщить Дане лично, что её конспирация потерпела крах.       Церемония встречи завершилась довольно быстро. Более близкое общение и знакомство были запланированы на вечер, поэтому французов, получивших наконец свой багаж, рассадили по машинам и отвезли в гостиницу, чтобы они могли спокойно отдохнуть и подготовиться к приёму. Отметить приезд и начало работы решили в знаменитом ресторане «Прага». Решили единогласно, ведь даже название его отдавалось теми же ассоциациями красивой жизни, что и магазин «Берёзка», «Елисеевский», Грибоедовский ЗАГС или Дом моделей. К тому же это было единственное место, где можно было отужинать настоящими изысками, ибо в других заведениях список однообразных блюд не менялся годами — не кормить же западных гостей супами с котлетами или поить компотом. Лучше помочь отведать биточков с креветками или фирменный «Пражский» салат с грибами, коктейлями побаловать, в конце концов. Вырваться из серых трудовых будней в мир, так сказать, роскоши, танцев, фарфора и хрусталя.       — Да-а, — одобрительно протянула Ирина Николаевна, потирая пухлые руки, украшенные кольцами и браслетами. — В грязь лицом точно не ударили!       Через несколько часов они входили в роскошный зал, украшенный огромными люстрами и рассчитанный на множество десятков мест, в котором ненавязчиво играла джазовая музыка.       — Все предметы интерьера и даже посуда у нас прямиком из Чехословакии, — с забавной горделивостью голосил писклявый швейцар, встречавший их в вестибюле. — Повара пятого и шестого разряда, кухня обслуживает Кремль и все московские посольства…       Он рассказывал так, словно самолично был ответственен за успешность и репутацию этого места, и даже его маленькие усики шевелились в такт каждому движению и взмаху руки. Проблема состояла лишь в том, что этот метрдотель не утруждался запомнить ли́ца представителей творческой интеллигенции, что бывали тут не раз, и всем каждый раз говорил одно и то же. Марина даже не слушала. Такие же высокомерные официанты сновали туда-сюда и усиленно делали вид, что посетители им особо не нужны.       — Интересно, что лучше? Получить приглашение сюда или отхватить путёвку в Болгарию? — театрально спросила она ректора и, отдав верхнюю одежду швейцару, огляделась.        Сидящие в ресторане были одеты все сплошь во всё самое яркое и нарядное — в подобных местах можно и нужно было хвастаться смелыми фасонами. Волосы Марины были забраны в высокий хвост, открывая восхищённым взорам длинную шею и острые ключицы. Платье было немногим менее экстравагантно, чем у некоторых гостий, но внимание она к себе приковывала несравненно большее.       Компанию парадно проводили мимо ещё одного традиционного элемента декора — таблички «Мест нет» — к большому банкетному столу, за которым уже ждали французы. Гостиница, в которую их поселили, находилась буквально через дорогу, поэтому и пришли они раньше. И явно уже успели отведать местных напитков, так что в большинстве своём находились в очень приподнятом настроении.       Метрдотель ушёл, привычно ввинчиваясь меж столов. Под потолком в полумраке медленно вращались огромные лопасти, разгоняя табачный дым по углам. Бра на деревянных панелях светились ядовитым жидким светом, плывущим вверх и пропадающим над светильниками. Шумок пока стоял равномерный — было ещё рано.       Когда все поздоровались, Анн жестом указала, что приберегла соседнее с собой место для Марины, и та охотно присела рядом.       — Прелестно выглядишь. — Анн оглядела её с ног до головы и одобрительно кивнула.       — Не могу не ответить тем же, — вежливо ответила Марина. — Вы тоже выглядите прекрасно.       — Помнится, мы договорились не выкать друг другу? — улыбнулась Анн и любезно подлила ликёра в красивую гранёную рюмку, стоящую на столе перед Мариной.       — Разве? А я такого не помню, — весело отреагировала та, но, наткнувшись на притворно-досадливый взгляд, тоже улыбнулась. — Ну хорошо, разве что только при личном общении. А то неудобно, вдруг другие будут завидовать.       — Договорились, — усмехнулась Анн и аккуратно приложила свою рюмку к её. — Tu vois, я не обманула и всё-таки приехала.       — А я до последнего думала, что этого не случится. — Марина не чувствовала никакого стеснения под плотоядным взглядом мадам Марсо и не стала выводить тон их разговора из какого-то легкомысленного в серьёзный. — Сама знаешь, не всегда люди исполняют то, что запланируют. Чаще просто говорят и говорят. А по итогу ничего не происходит.       — О, я совсем не такая, — рассмеялась Анн. — Кто-то скажет, что все женщины просто болтают. Но разве болтовнёй я оказалась бы в положении, которое занимаю?       — Наверное, нет.       Они снова чокнулись и с удовольствием отпили отменного ликёра.       — Я сделала фортепьянное переложение многих композиций, которые не должны были быть на пластинке, — сказала Анн спустя некоторое время. — И всё, чтобы играла именно ты. Знаешь, это похоже на то, как некоторые режиссёры пишут сценарии для актрис, которых мечтают снимать в своих фильмах.       — Я для тебя такая актриса? — с озорной улыбкой спросила Марина.       — Ты именно такая актриса, — ответила Анн и задержала свой насмешливо-оценивающий взгляд на её лице до неприличия долго.       Их личный разговор прервало звонкое постукивание ножа по бокалу. Директор студии, Анатолий Глуховский, худосочный, низкорослый мужчина, дождавшись, пока все займут свои места, решил разобраться с официальной частью банкета в самом начале и как можно скорее, чтобы дальше все могли просто отмечать и развлекаться. Он поочерёдно всех друг другу официально представил, попросил некоторых сказать несколько слов, да и сам словоохотливо произносил тосты. Но людей было много, банкетная группа сразу разделилась на несколько помельче. Музыканты, которые не говорили по-русски, после пары коктейльных кругов пустились в пляс — общение с представителями официальных структур их не очень интересовало. А музыку в разгар вечера стали давать танцевальную. Остальные, кто постарше и помудрее, вели оживлённую беседу за столом. Анн много курила. Курила красиво, будто в задумчивости, но при этом поддерживала разговоры легко и непринуждённо.       — Как там на Западе дела обстоят? — весело спросил уже подвыпивший Анатолий Павлович, обращаясь к Анн.       — Активно загниваем, — сразу нашлась француженка, и все дружно расхохотались.       — Ох, Париж… — мечтательно вздохнула Ирина Николаевна. — Полцарства отдала бы, чтобы ещё раз там очутиться!       — Но точно не сейчас, — добродушно ответила Анн. — В это время там на редкость дурацкая погода.       — Ну точно не хуже, чем здесь в любое другое время года, — сказала Марина.       — Определённо. Солнца там гораздо больше, — согласилась Анн.       — О, а вот и профессор! — воскликнула Ирина Николаевна, завидев приближающегося к их столу Эдуарда Романовича.       — Кислых щей, — фыркнула Марина и, когда дирижёр непонимающе на неё взглянула, лишь мотнула головой — мол, неважно.       Слегка сутуловатый, как многие высокорослые люди, Эдуард Романович присел рядом с ректором напротив них и довольно сдержанно поздоровался со всеми. Марина никогда не понимала, зачем был необходим этот постоянный строгий флёр, который поддерживал отца, словно корсет, во всех ситуациях. Как будто нельзя было хоть раз расслабиться.       У Эдуарда Романовича вообще были своеобразные отношения с людьми. Вряд ли кто-то из коллег, например, мог похвастаться дружбой с ним или хотя бы одобрительным отзывом из его уст. Профессора точно никто не любил, но зато многие побаивались и уважали. Вокруг него всегда тлел и разгорался крошечный вулкан конфликтов, который, если повезёт, удовлетворялся тем, что потихоньку дымил. «Какой же утомительный стиль жизни», — всегда думала Марина. Сама она не любила противостояний и, пока её никто не трогал, вполне мирно сосуществовала с окружающими.       Естественно, от мнения Эдуарда Романовича в данном конкретном случае абсолютно ничего не зависело, но он с удовольствием, даже с упоением, пользуясь своей всевластностью и авторитетом, вскоре всё же спровоцировал жаркий спор. Марина сотню раз пожалела, что не воспрепятствовала его присутствию на этом банкете. Ведь отец и раньше довольно скептично высказывался о целесообразности всей затеи с записью, теперь же зачем-то решил сообщить об этом во всеуслышание.       — Пластинки с записями классического репертуара — это же самые что ни на есть консервы, полуфабрикаты! — говорил он привычным учительским тоном. — Ваше доверие звукорежиссёрам излишне, мадам. Вспомните примеры, когда из-за их халатности записи выдающихся артистов получались среднего качества, не отвечающие художественной индивидуальности. Рихтера или Мусоргского, например.       — Рихтер записывался здесь и в Восточной Европе, — не смогла сдержаться и ответила Марина вместо Анн. — Ты сам знаешь, что аппаратура тогда не достигла того уровня, как в Западной Европе, США или Японии. Сейчас всё по-другому.       — Всё же гораздо ценнее не терпеть скрипучий звук на диске, а присутствовать на таинстве создания музыки «здесь и сейчас», переживать вместе с исполнителями на концерте. Это ли не есть настоящее наслаждение для каждого любителя музыки?       — Мы всегда можем сделать запись прямо со сцены. Благо техника позволяет, — самодовольно вставил Глуховский и кивнул Анн: — Тут мы не далеко ушли от Запада.       — Никакая техника не позволит записать симфонию Малера и ничего от неё не отгрызть в плане качества, — холодно сказала Марина.       Француженка слушала их и плавно вытряхивала пепел в хрустальную пепельницу. Профессор, да и этот индюк в фиолетовом костюме, привыкли, наверное, встречать у собеседников некое легковерие и простодушное восхищение, а тут нарвались на спокойное, почти издевательское безразличие. Анн была удивительно невозмутима для человека, чьё будущее детище ставили под снисходительное сомнение.       «Такие женщины, должно быть, очень умиротворяющие», — думала Марина и даже немного завидовала её спокойствию, потому что сама потихоньку начинала заводиться. Разве так встречают гостей? Или всё, что делают и предпринимают женщины, должно подвергаться тщательному анализу и выискиванию ошибок? Везде и всегда кому-то нужно было достигнуть триумфа антифеминизма. Хорошо, что хоть Алик не смог присутствовать, а то бы вышла целая замечательная коалиция, и Марина бы точно плеснула коктейлем кому-нибудь в лицо к концу вечера.       — Так было бы гораздо разумнее, — никак не унимался профессор. — Концертная запись — как своеобразный «репортаж» с места события. А тут вы будете монтировать, клеить, склеивать. Слишком всё искусственно получится. Не живо.       Анн Марсо и этот комментарий приняла с величайшей холодностью и, затушив сигарету и отпив немного из рюмки, проговорила сухим учтивым тоном дамы-патронессы:       — Звукозапись есть своего рода философия, дорогой профессор. Вы правы, результат не всегда предсказуем. Но целая команда специалистов не может сделать плохой продукт. Не переживайте так, результат никак не отразится на способностях вашей дочери.       — Моя дочь искупает свои совершенства поразительной язвительностью. Как бы и вы не стали её жертвой…       — Ох, ребята! — вдруг хлопнула в ладоши Ирина Николаевна. — Как говорят в Одессе: будем посмотреть! — Ректор довольно быстро считала повисшее в воздухе неприятное напряжение и поспешила его нейтрализовать. — Профессор, позвольте вас на белый танец.       Эдуард Романович хотел было отмахнуться и продолжить оспаривать встречное мнение, но Ирина Николаевна настойчиво нависла над его головой, так что пришлось согласиться.       Когда они отошли, Анн взглянула на Марину и, расширив глаза, тихо проговорила:       — Oh là là…       На что Марина с выражением безысходности кивнула и выразила скорбное понимание.       — При всём уважении, надеюсь, твой papa не будет заглядывать к нам в гости, — с добродушным превосходством сказала Анн спустя некоторое время.       — Не беспокойтесь… — Марина осеклась, — не беспокойся, я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы этого не случилось. Нам и Глуховского хватит перед носом с лихвой.       — Никогда не смогу выговорить его фамилию, — с пренебрежением пожала плечами Анн и в очередной раз подняла рюмку: — За встречу, Марина. Не слушай их, у нас получится отличный альбом.