Пропущенная нота

      Комната огромна. Бесконечна в ширину, длину и высоту. Женский силуэт на фоне ослепительно-белых стен шагает из стороны в сторону в ожидании. Сухой стук каблуков похож на удары метронома. Она высокая и стройная, с тёмными длинными волосами, а лица не различить — то ли размыто, то ли его и нет вовсе. Но такое ощущение, что это кто-то родной и очень близкий. Часть тела, сердца, души.       Извне доносится музыка. Глухая, её мотивы немного фальшивые. Девушка в безотчётном беспокойстве всё ходит туда-сюда, а потом, вдруг вздрогнув, оглядывается, будто её позвали. Она порывается побежать навстречу, но не знает, куда именно. Театральная дымка заполоняет пространство — девушка стремительно растворяется. Надо срочно догнать её, крикнуть: «Постой же! Это я! Я здесь! Постой!» Но ноги приросли к земле — не сдвинуться с места. Остаётся только безучастно наблюдать.       Комната теперь — сцена. И на ней различима ещё одна фигура. Чужая и отталкивающая. Это другая женщина. Такая же высокая, но волосы у неё светлые. Хочется немедленно перестать её видеть, но она не исчезает — наоборот, образ становится всё навязчивее.       Девушка по-прежнему мечется в поисках. Они не видят друг друга, но вслепую подходят всё ближе. Та, другая, приближается со спины, кладёт руки на плечи, останавливает, успокаивает. А затем томно обнимает за талию, руки скользят по животу, бёдрам, возвращаются наверх, обхватывают крепче, по-собственнически. Девушка не сопротивляется.       «Уйди от неё!» — кричать не получается, закрыть глаза и отвернуться — тоже.       Женщина слегка наклоняется и зарывается лицом в шею девушке, прижимается всем телом. Что-то говорит на непонятном языке. А девушка смеётся, откидывает голову, облегчает ей доступ — позволяет. Они двигаются в такт этой странной кривой музыке. Очень долго, словно назло. А потом, взявшись за руки, разворачиваются спиной и уходят в ослепляющую даль, рассеиваются в насыщенной белизне. И слышен только бархатный смех, который тихнет. Всё меркнет. Темнота.              «А Маринки нет дома. Она буквально ночует в этой несчастной студии, Даночка. Я даже не успеваю передать, что вы звоните».       «О, привет, Данчик. Мариночка занята сейчас, много работы. Я её почти не вижу в консерватории».       «Эти гастролёры французские как будто взяли её в рабство, честное слово! Я уже боюсь, как бы опять себе руки не повредила».       «Данчик, ну что я могу сказать, там работы непочатый край. Треков должно быть десять, а Анн — женщина требовательная, вот и не даёт никому продыха. Каждый записывают по пятаку раз минимум».       «Марину Эдуардовну? А её здесь нет, извините. Кажется, в студии, у них большой проект с Францией. А кто спрашивает?»              Длинные гудки полны ожидания, короткие — острого разочарования.              «Московское время — восемнадцать часов!» — объявляет вдруг радио бодрым голосом.       Дана открыла глаза и несколько секунд не моргая смотрела в одну точку. Пациент, который был записан после обеда, так и не пришёл, поэтому, измученная бессонницей, она прилегла на диван в своём кабинете. Но задремала как-то неудобно, полубоком, с головой на валике, так что отдохнуть совсем не вышло. Халат измялся, медицинская шапочка свалилась куда-то на пол. Дана нехотя присела, потянулась за ней, расправила на коленках и застыла. Перед глазами всё кружилось: комната, мебель в ней, растения на подоконнике. Отдалённая фальшивая мелодия раскалённым гвоздём жгла голову. Дана закрыла лицо руками в попытке найти себя и ощущение реальности. Что за нелепый сон?       Настойчивый стук дирижёрской палочкой по пюпитру воззвал к тишине. Анн стояла перед своим оркестром и готовилась к новому дублю. На ней были синие вельветовые джинсы и жаккардовый пуловер в красно-розовую клетку. Волосы распущены. Они у неё длинные, ниже плеч, волнистые, но дирижёр предпочитает собирать их в замысловатые причёски. Выглядеть элегантной в абсолютно любых обстоятельствах её кредо — такая порода.       Остальной состав одевался на сессии так, будто это походы за папиросами в соседний киоск. В отличие от московских молодых людей — в белых накрахмаленных рубашках, узконосых модных ботинках и хорошо отглаженных узких брюках, молодые люди из Европы не так тщательно подбирали свои туалеты и предпочитали прежде всего удобство и практичность.       «Таково, видимо, отношение к одежде у тех, кому она доступна во всё своём разнообразии», — думала Марина. Здесь покупку нарядов оплачивали отцы, а за сохранностью следили матери. А французики — в большинстве своём неоперившимися ещё птенцами съезжавшие от родителей в самостоятельную жизнь — сами всё стирали. И их рубашки никогда не становились такими белыми, как у москвичей.       Общая атмосфера в процессе работы царила лёгкая и весёлая, даже несколько легкомысленная. Все музыканты были к тому же ещё и совсем молоденькими — от восемнадцати до двадцати трёх лет. Марина шла второй по старшинству после дирижёра, поэтому к ней, ещё и как к главной инструменталистке, относились по-другому — сдержаннее, хотя между собой они постоянно дурачились.       Запись шла по расписанию, но случались и проволочки, когда кто-то был не в лучшей своей форме. В один из дней «Большой секстет» Глинки записывали по частям аж семь часов подряд, потому что Люси, очаровательная веснушчатая девчушка-скрипачка, то и дело допускала оплошности и, нисколечко не смущаясь, подчёркивала это, прикрывая рот рукой и хихикая. Сначала Анн делала вид, что её это не особо беспокоит, но когда и Жан-Пьер, тот самый огромный контрабасист, при всём своём угрожающем виде оказавшийся большим ребёнком, очень интеллигентным и застенчивым, начал откровенно лажать, — развернулось грандиознейшее выяснение отношений. В том, что касалось прилежности, Анн всё же проявляла строгость — легко и просто покрикивала, и её охотно слушались, и безоговорочно делали то, что она требовала. Удивительно было наблюдать, как обычно спокойная женщина превращалась в настоящую фурию, если что-то не шло по её плану. В моменты особого накала страстей уже все начинали выговаривать друг другу на повышенных тонах. Без злобы, но с фатализмом, усугублённым сильной усталостью.       В одной студии собрались представители европейской и советской школы. Марина всё силилась вообразить этих людей в классе Эдуарда Романовича — и не могла. Отец со своим академизмом и консерватизмом погнал бы таких студентов в шею после первой же ошибки и подобной реакции на неё. Анн рассказывала, что каждого из своих подопечных нашла по отдельности, большинство привезла из провинции. Дарованиями они являлись беспрецедентными, несмотря на редкие косяки. И Марина с каждым днём убеждалась в точности её выбора воочию и проникалась к ребятам искренней симпатией. Будто те были её братьями и сёстрами. По крайней мере, музыкально они все мыслили одинаково.       Один взмах палочкой, второй, третий, и Марина разрывает глухую тишину энергичным аллегро. Следующий взмах, уже пошире — подключаются все струнные. Помещение наполняется объёмным, почти концертным звучанием. Ансамбль дышит в унисон, и каждая нота чётка и правдива.       Получасовое произведение решили играть от начала и до конца в один дубль. Анн использовала всю свою пластичность: жесты рук, головы, выразительную мимику. На её лице отображались целые музыкальные образы, она всё слышала внутри себя и транслировала музыкантам, которые, в свою очередь, находясь с ней на одной волне, делали всё, что она им указывала. Как гамельнский дудочник, ещё немного — и они отправились бы за ней куда угодно.       В чистенькой, очаровательной, но маленькой студии умещались два смежных помещения. В одном за огромным пультом колдовали звукорежиссёр и его помощник, а в другое — набивались артисты со своими инструментами. Больше всего места, конечно, занимала Марина со сценическим роялем, который специально для проекта вывезли из концертного зала и непонятным образом впихнули сюда то ли через окно, то ли сняв двери во время подготовки. Команду разделяло звуконепроницаемое и, кажется, даже пуленепробиваемое стекло и толстые стены. Все друг друга видели, но совсем ничего не слышали, пока не включался микрофон и шипящий голос звукорежиссёра Леклерка не разрезал вакуумную тишину, возникавшую после завершения партии:       — Anne, faut le refaire. C’est pas suffisamment intense.       И тогда все, ещё даже не успевши отдышаться, разом начинали голосить, что всё было нормально и даже прекрасно. «Почему кому-то вечно чего-то недостаточно?!» Анн пыталась вернуть коллектив в ритм, но в итоге все и всё посылались к чертям, и это значило, что пора делать паузу, пока дело не дошло до рукоприкладства.       В перерывах между записями молодёжь совершала набеги на столовую, что находилась в соседнем квартале, под высоким домом с продовольственным магазином. Французы с таким аппетитом уплетали каждый пункт в богатом меню, что становилось завидно их энтузиазму.       — Oh mon Dieu, c’est quoi ça? — восклицали парни и девушки при виде котлов с борщом или харчо.       Довольные, они шумно смеялись, ели пироги с грибами и мочёной брусникой, хвалили мастерство «поварихи», которая от души постаралась. «Rasstegai c’est une vraie merveille!». Съедали, в общем, первое со вторым в прикуску с третьим.       Как и водится, после плотного обеда настроение у всех приходило в норму, и работа возобновлялась с прежним воодушевлением.       Марина с Анн, так уж получилось, обедали чаще отдельно, и своеобразным ритуалом для них становились продолжительные беседы в ожидании возвращения коллег. Отсюда ещё один неоспоримый плюс совместной работы: постоянная практика языка. Очень скоро Марина стала понимать и разговаривать по-французски гораздо лучше, чем думала, что ей когда-либо придётся.       — Я тоже выучила новое словечко, — сказала как-то Анн за чашкой кофе, — «достать». У вас тут все всё достают.       — И ещё «выбрасывают», да? — усмехнулась Марина. — Отечественный спорт.       — А что, маленькие зарплаты? — спросила Анн полушутя-полусерьёзно. — Pardon, у нас вообще-то не принято говорить о деньгах, даже друзьям. Но я не могу не поинтересоваться. Особенно когда вижу этих красивых женщин в очередях… — Она хитро повела бровями.       — Платят нормально, — бросила Марина с деланным пренебрежением. — Просто на эти деньги без правильных знакомств мало что купишь…       Она хоть и не питала никаких иллюзий относительно своей родины, но в голове остались кусочки общепринятой и внушённой установки, что все иностранцы имеют целью выведывать неприятные подробности. Среди интуристов встречаются самые разные люди: и доброжелательные, и сочувствующие, но не редки и недоброжелатели, даже откровенные враги. И с теми, и с другими до́лжно вести себя с достоинством, ни на минуту не забывая, что в глазах этих людей советский гражданин представляет собой весь народ. Марина, как бы о том ни досадовала, являлась как раз такой гражданкой, — но тем не менее и не думала изображать или пытаться представить жизнь лучше, чем есть на самом деле. Легче было просто обходить определённые темы, чем мусолить их до бесконечности. Для последнего существовали посиделки со старшими родственниками. К тому же не хотелось, чтобы Анн думала, что Марина живёт как-то не так или хуже, чем должна. Система запретов и разрешений не располагала.       — У нас другая философия, знаешь, — сказала Анн, видя, что Марина не горит желанием развивать бытовые темы. — Главное — не заработай денег, а заработай удовольствия.       — Такую философию грех не поддержать.       Хотя для удовольствий этих совсем не было времени. Единственный его источник внезапно прервался, и этим приводил Марину в состояние перманентной неудовлетворённости. Нет, до неё, конечно же, доходили сведения, что Дана обрывает телефоны их общим знакомым, но ничего не предпринимать по этому поводу она решила сознательно и до победного конца. Хотя плохо себе представляла, что есть начало, а что — конец. Марина вообще не знала, чего ждать от выдуманного ею «наказания», и всеми силами старалась абстрагироваться, погрузиться только и единственно в работу, чтобы не думать. Пустить ситуацию на самотёк. Получалось с переменным успехом — Дана жила в её голове по законной прописке и никуда не собиралась переезжать. Хорошо, что в большинстве случаев можно было после работы вернуться домой и уснуть раньше, чем голова касалась подушки, чтобы образ, различимый до мелочей, от фарфоровой кожи до терпеливого выражения ждущих карих глаз, не мучил, не душил её.              — О чём ты постоянно думаешь? — спросила однажды Анн, стоя у окна с сигаретой. Она курила с удовольствием, красиво, делая губы трубочкой, и что-то в ней было лёгкое, даже благородное — в линии рук, в длинных отставленных пальцах, в раскосых глазах, в неспешном насмешливом взгляде.       В студии уже никого не было: очередная сессия подошла к концу и все разошлись. У коллектива не сразу получилось вписаться в рамки обычного рабочего дня, а не досиживать в исступлении до самой ночи. Но спустя пару недель расписание наконец устаканилось, и заканчивали запись во вполне приемлемые часы суток.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты молчаливая, как будто тебя что-то беспокоит. Как это говорят у вас… гложет? Тебе не нравится с нами работать, что-то не устраивает?       Марина листала нотные тетради, чтобы закрепить партитуру перед завтрашним днём и не копаться с утра пораньше, но прервалась в своём занятии и подняла голову.       — Ну что ты, мне очень нравится! — поспешила заверить. — Просто… Просто, наверное, у меня такое лицо, — делано улыбнулась она. — На самом деле, я совсем даже не злая.       — Я и не говорила, что ты злая, — усмехнулась Анн. — Со злыми процесс не идёт. Не то чтобы ты была очень добрая, non plus. — Они обе рассмеялись, признавая сей очевидный факт. — Но я всегда хочу лучше понимать людей, с которыми за что-то берусь. Например, с тобой, я хочу знать, что ты мечтаешь?       — Это слишком глобальный вопрос, — хмыкнула Марина.       — Хорошо, я буду пояснить. Я лично не вижу тебя за роялем на какой-то сцене аккомпанемент скучному певцу или певице.       — А где ты меня видишь? — с интересом спросила Марина.       — В Карнеги-холле, например, или в Парижской филармонии. И много, где ещё… — многозначительно кашлянула дирижёр.       На что Марина присвистнула, а Анн продолжила:       — Par contre, ты живёшь в стране, где не две и даже не три лучшие площадки в мире. Почему ты никогда там не выступала соло?       — Ох, мадам, вы давите на больное, — Марина специально выделила формальное обращение и немного посерьёзнела, — недостаточно хороша для них, видимо.       — Ah, mais quelle coquette! Знаешь ведь, что это не так. — Анн докурила, затушила окурок в пепельнице, которую держала в руках, и повернулась, глядя выжидательно. — И всё же, о чём?       Марина помолчала в раздумье, стоит ли делиться сокровенным. Анн Марсо удавалось её отвлекать. Своим жизнелюбием, энергией, силой и мягкостью одновременно. В её убеждённости было столько пыла, что Марина, которая имела свойство время от времени впадать в апатию, заряжалась этой всеобъемлющей доброй волей и держалась на плаву, несмотря на сотни других причин, способных легко испортить настроение. С ней было комфортно, безопасно. Француженка не представляла из себя горы противоречий и ограничений, в ней не чувствовалось недостатка. И она была к Марине очень внимательна. Со стороны это внимание выглядело вполне себе чинно и пристойно — молодое дарование направляет пресловутый «старший товарищ», ведь Марина — единственная иностранка в мононациональном оркестре, где все друг с другом знакомы, а она буквально чужая. Поэтому тот факт, что большую часть времени ответственный за успех проекта дирижёр проводила с ней, никого не смущал. Тем более что на публике Анн Марсо обсуждала сугубо профессиональные темы. Наедине же они могли беседовать открыто обо всём.       — Чем старше мы становимся, тем тяжелее заводить новых друзей, — говорила Анн. — Я рада, что мы с тобой подружились, Marinà.       Ох уж это ударение на последний слог.       Марина каким-то шестым чувством ощущала некоторую власть над этой женщиной. В том, как та на неё смотрела, как слушала; в том, как, являясь человеком тактильным, она то и дело норовила прикоснуться, было далеко не только дружественное отношение. Марина была сделана из плоти и крови, крови горячей и чувственной, и такие моменты не проходили мимо бесследно. Анн искусно балансировала на грани между тёплым покровительством и открытым флиртом. Можно было с уверенностью предполагать, что, прояви Марина хоть малейшую инициативу к чему-то бо́льшему, встречена она была бы очень даже охотно. Но проявлять было нельзя. Внутри выстроилась высоченная стена из колючей проволоки, и чтобы её преодолеть, надо было оборвать себе кожу, выскоблить изнутри другого человека, и только потом пускаться во все тяжкие. Пренебрегать такой мадам было просто-напросто грешно. Но что было поделать?       — Я не мечтаю о мировой славе, если тебя это интересует, — ответила наконец Марина на поставленный ранее вопрос. — Скорее, важна востребованность. Понимание… И нужда в том, что я делаю. Полные залы на лучших концертных площадках тоже хорошо, конечно. Но главнее играть всегда лучше, глубже, тоньше, точнее… Ещё я бы хотела писать музыку для кино.       — Что же тебе мешает?       Марина пожала плечами и присела за рояль. Она уже показывала Анн свои сочинения, и та, ознакомившись, сказала столько приятных слов, что Марина едва не расплывалась от довольства. Ведь, как и всякого артиста, художника и творца, сомнения в своих детищах одолевали её беспрестанно. Бог знает, сколько раз Марина порывалась сжечь всё, что написала, и никогда больше не браться за это дело. Но Анн оценивала её произведения высоко и щедро. При этом была трезва в похвалах, ведь, помимо склонности к авантюрам, рабочим и любовным, она была прежде всего профессионалом, и каждое её замечание имело смысл и вес. Поэтому Марина ей верила и за счёт того ещё больше верила в себя.       Анн подошла и устроилась рядом с ней на банкетке лицом к лицу.       — Я работала с разными людьми… И поверь на слово, очень редко встречала таких, comment le dire en russe, merde… versatile?       — Я поняла.       — Ты можешь всё, Марина, — сказала Анн, глядя ей прямо в глаза и придвинувшись чуть ближе. Голос просел ниже, чем обычно. — Я до сих пор помню, как в первом или во втором туре ты отвлеклась посреди этюда, забыла порядок, кажется, да? Неважно. Ноты пошли вразброску, но ты не остановилась, а решила импровизировать. Не просто так, а в духе самого Шопена. Мне кажется, даже бы он растерялся и испортил всё. Ты вспомнила нить только минуты через две, но… Это было так magnifique! Я даже не дышала, пока ты летала между линиями. Две минуты чистой и чудесной фантазии! Так мало, кто на это способен. И вот тогда я всё и поняла. — Анн взяла её руки в свои и крепко сжала. — В тебе горит огонь. Столько огня, Марина! Будет очень dommage, если он пропадёт зря.       Пылкая речь, произнесённая почти шёпотом, с придыханием и в такой опасной близости, гипнотизировала. Слишком лично, слишком глубоко видела эта женщина, и всегда знала, что сказать. Сопротивляться её напору было сложно. Она возносила на вершину Олимпа так легко, питала так полно, и соблазн позволить вести себя и дальше был так огромен. Казалось бы, зачем противиться? Каждый музыкант мечтает о таком вдохновителе. Единственное было ясно: даром столько творческого воодушевления никому не даётся. Если снова придётся отказать, чем это будет чревато?       В тишине комнаты их разговор затих, а лицо Анн приняло то самое выражение, как и в первый их вечер наедине. Вожделеющий взгляд зафиксировался на губах. Анн была похожа на пантеру перед прыжком на свою добычу, которую выслеживала очень долго и очень тщательно. Которой внушила ощущение полнейшей безопасности. Ещё один момент, ещё секунда…       Что-то глухо стукнулось где-то за пределами студии. Марина взглянула поверх плеча Анн и застыла. В смежном помещении стояла Дана и смотрела на них во все глаза через стекло, которое показалось теперь не таким уж и толстым и непробиваемым, а стена не такой глухой, и дверь не такой надёжной.