31
29 июня 2023 г., 18:55
— Эта студия просто horrible! — раздался гневный возглас из-за двери. За стеклом виднелась активная жестикуляция собравшихся в смежном помещении людей, но слышно ничего не было из-за отключённых микрофонов.
Всё началось с того, что директор студии Глуховский заявился посреди сессии и попал под горячую руку звукорежиссёра Леклерка, который уже много дней подряд жаловался на неисправность и недостаточную эффективность аппаратуры. Давно растаяла притворная вежливость между хозяевами и гостями. Глуховский полностью оправдал неблагоприятное первое впечатление, которое оказал на французов. Так что конфликт разгорелся довольно быстро, почти без прелюдий. Анн прервала запись, чтобы выйти к скандалившим мужчинам и помочь им понять суть претензий друг друга, ведь она единственная говорила на двух языках.
— Выпускать пластинку в восьмидесятом году с качеством довоенного я не стану! — голосил Глуховский, словно в этом был виноват кто-то, кроме него самого. Директор упорно не признавал своей ответственности за невыполненные обещания, Леклерк требовал исправить ошибки, сама мадам Марсо была очень разочарована. Они выясняли отношения так долго, что уставшие музыканты, которым надоело наблюдать этот беззвучный театр злой пантомимы, сами себе объявили перерыв и разбрелись кто куда на незапланированный отдых.
— Мама, я не маленькая и сама могу решать, когда и что мне делать. Что ты драматизируешь? — Марина стояла в конце коридора и говорила по телефону, который висел на стене. Она крепко прижимала трубку к уху, потому что иначе весь этаж рисковал услышать, как Анфиса Михайловна негодует о трёхдневном отсутствии дочери дома в децибелах, сильно превышающих норму человеческих возможностей. — Я уже объяснила, в чём дело. Хорошо, я «изволю зайти» вечером в пятницу, а кто будет? Мам? Кого ты там пригласила и почему это так важно?.. Ничего страшного. Ты тоже через раз ночуешь дома. Ну вот и я по работе! Отсюда гораздо ближе, и я не так устаю.
О последнем Марина лукавила, ибо уставала точно так же, как и раньше, если не сильнее. Тому существовала теперь более весомая и приятная причина — на ногах держалась благодаря особому запалу, что давало ожидание. Дана часто встречала её у выхода из студии, и Марина точно не знала, вызвано ли столь рьяное рвение лишь тем, что она заканчивала свою смену иногда раньше и успевала доехать до того, как освобождалась Марина. Или тем, что Дана по-прежнему что-то подозревала о «французских контактах» и таким незамысловатым способом пыталась контролировать ситуацию. В любом случае отсутствие мужа делало своё дело — всё её свободное время наконец принадлежало Марине.
Моменты, когда Дана пересекалась с Анн Марсо и они кивали друг другу холодно и совсем не по-приятельски, Марину очень веселили.
— Ну что ты взъелась на бедную женщину? — смеялась она в очередной раз, когда они спускались на улицу по выщербленным ступеням.
На земле лежал снег, почернелый и неопрятный. Дул ветер, бил по спине, толкал в плечи, холодил шею. В густом белом воздухе медленно ехали автомобили, помигивая тусклыми фарами.
— Бедная она, как же, — ёжась, фыркала Дана и брала Марину под руку, прижимаясь поплотнее, пока шли к остановке. — Волю дай, возьмёт тебя в охапку — и унесётся.
— Так, а я не дамся, — браво заверяла Марина.
— «Не дамся…» А сигаретами заморскими от кого несёт за версту? — учительским тоном ловила её с поличным Дана и театрально принюхивалась. — Плохому только учит эта твоя «женщина».
— Ой, ну бывает, перехватываю иногда, подумаешь, — отмахивалась Марина. — Мне за вредность на работе молоко должны выдавать.
— Кто не курит, тот работает, ага-ага.
По воде с тихим шипением подъезжал троллейбус, как обычно, переполненный, таксисты на той же стоянке, как куры червей, растаскивали замёрзнувших пассажиров. Но было всё равно, ведь возвращаться домой вместе — даже в гадкую погоду и даже если не получалось протиснуться в общественный транспорт — было так приятно. Поэтому они просто прогуливались до следующей остановки, шутливо препираясь.
Дни командировки проходили, один за другим пролетали мимо, чеканя в памяти фрагменты любви и разговоров по полночи.
Сначала Дане было непривычно, даже страшно: как это так, одного человека в доме заменили на другого? Ничего в жизни нельзя так просто и играючи решить. Но, к своему ужасу, она намертво привыкала к отсутствию Гии и присутствию Марины в своей постели каждую ночь. Совестливо думала, что абсолютно не скучает по супругу и была бы только рада, если бы всё решилось таким, хоть и фантастическим, но безболезненным способом.
Рабочая неделя подходила к концу. Наступили выходные, и можно было выдохнуть — не просыпаться в несусветную рань, чтобы собраться впопыхах и умчаться стремглав на работу, и всё равно на неё опоздать, потому что безбожно проспали, — ночные, а иногда и утренние «бдения» сказывались пагубно на профессиональной жизни, зато окрыляли и делали немыслимо счастливыми.
Дана, неслышно ступая по мягкому ковру босыми ногами, держа в руках небольшой поднос, на котором уместились несколько тарелочек и чайные чашки с изображёнными на них преувеличенно-яркими цветами, подошла к кровати. Появилось время приготовить полноценный завтрак и принести его прямо в постель — Дана видела такую сцену в каком-то иностранном фильме и с тех пор мечтала повторить. Именно с Мариной. Замерла, залюбовавшись ею спящей. «Как всё у неё красиво и совершенно», — подумала. Волосы разметались по подушкам, длинные ноги соблазнительно выглядывали из-под одеяла, которое прикрывало живот и грудь, открывая розовую от сна шею и расслабленные плечи. Веки дрожали, но глаза не хотели открываться.
С усмешкой Дана отмечала про себя, что Марина хоть в быту и делала всё тихо и аккуратно, но спала так, будто кровать принадлежала ей одной, и занимала в ней гораздо больше места, чем тот же Гия. Спальный гарнитур, который достали в том месяце, всё ещё смотрелся непривычно. Марина, взглянув на него, пошутила: «Гарнитур приобрели, а жилплощадь потеряли». Громадные кровати, сдвинутые вместе, съели всю спальню, распластавшись посередине, как музейный экспонат.
Дана сравнивала невольно, где-то на подкорке сознания. Ей будто выпала невероятная возможность заглянуть в окошко параллельной реальности, и там рисовалась безмятежная картина — сумрак зимней ночи, неуверенное круженье снега, сухой и лёгкий воздух. Жилое здание — опрятное, не хрущоба какая, а в одном из окон видно, как под мягким светом торшера с большим абажуром в обнимку на диване сидят две девушки. Лицо одной в обрамлении слегка волнистых, каштановых волос кажется тихим, нежным, мечтательным. Голова покоится на плече у второй, и та, запустив руку в густую шевелюру, поглаживает её, а сама просто сидит молча, неподвижно. Её лицо также выражает полное умиротворение. И часы эти представляются счастливейшими и спокойнейшими в жизни.
Как они смогут разойтись и жить как раньше? Согласится ли Марина продолжать в том же духе? Ведь запасы её понимания и терпения — Дана чувствовала это всем своим существом — стремительно истощались. Если Дану саму выворачивало от мысли, что Марина может быть с кем-то другим, притом, что тому не было никаких подтверждений, то что же творилось с Мариной, которая знала об этом наверняка? И тщетно оправдывать свою официальную жизнь, которую Дана жила как робот — без чувств и по инерции. Делить вот так себя на части становилось тем бессмысленнее, чем дольше это продолжалось.
Дана досадливо отмахнулась от лавины беспокойных мыслей, внезапно захлестнувших её, и поставила поднос на прикроватную тумбочку. Из кухни доносился голос беспрерывно бормочущего радиоприёмника — Дана включала его по утрам и ждала, пока объявят точное время, но вместо этого утопала в новостях о том, что происходит в стране и мире.
Распахнула шторы, приоткрыла окно. Солнечный свет залил комнату, а за ним лёгким ветерком ворвался прохладный воздух. Рубашка на ней сбилась, слегка оголив одно плечо.
Может, стало бы легче, если бы они не сошлись с Мариной в быту? Тогда появилась бы причина опасаться планов на будущее и откладывать их и далее со спокойной душой. Но нет, даже в таком низменном вопросе проявлялась их удивительная совместимость.
Дана по вечерам с удовольствием готовила. Для неё кухня была зоной отдыха даже после рабочего дня. Приготовить настоящий ужин — с привлечением кулинарных книг, вина и даже праздничного сервиза — ей было в радость. На первое лёгкий овощной суп, который любила Марина. Тушёное мясо на второе. И клюквенный мусс на десерт. А можно было придумать и что-то совсем-совсем другое. Они дома вместе — это должно чувствоваться. Даже по запаху еды, и может быть, прежде всего по нему. Любовь зависит от уюта. Ужины у них походили на приторные сцены из отечественных кинофильмов о буднях ударных работников труда, когда жена, подперев рукой подбородок, любовно и восхищённо наблюдала за тем, как муж, вернувшись с работы, уплетает её стряпню. А убрать со стола после, или помыть посуду, Марина ей не позволяла — делала сама.
— Не может на небе быть двух солнц, как на кухне двух хозяек. Знаю-знаю, но ты всё равно сиди! — строго осаживала она всяческие порывы себе помешать и принимала эстафету кухонной возни. Хотя к домашним делам была совершенно равнодушна, но так хотелось ей угодить в ответ.
И потом уж, после всего, Марина принималась за чай — напиток номер один. Она могла пить его всегда и везде. Как вино, вместо вина, в весёлой компании, в одиночестве, и уж тем более — проводя вечера с Даной. Если чай заваривала Дана, Марина из комнаты безошибочно выкрикивала ей сорт. Ни к чему не прислушиваясь и не приглядываясь, ждала её, чувствуя каждый шаг. Вот она включила воду — набирает чайник. Выключила. Вытерла чашки, позвякивая ложками. Отбросила волосы, завязала их ленточкой, на ней лёгкий и короткий ситцевый халатик. Идёт в комнату. Дождалась…
— Если любишь человека, дай ему поспать, — спросонья пробубнила за спиной Марина. Она уже встала и, жмурясь, завернулась в простыню и тоже подошла к окну. Прижалась тёплыми губами к оголившемуся плечу и обняла сзади.
Дана улыбнулась трогательно почти детской непосредственности, с которой Марина отвела волосы с сонного лица. Дома она совсем не та серьёзная, важная и деловая пианистка, которой видят её остальные, а её девочка-колючка.
— Доброе утро. — Слегка повернув голову, мягко поцеловала в щёку и указала на поднос с угощениями.
Прекрасный день, и как красиво чистое небо без чёрных надоевших туч. Обе глубоко вздохнули, почти в унисон, подставляя лицо ласковым лучам, и рассмеялись такой синхронности.
— Не утро — утречко!
— Если ты каждый день будешь меня будить таким вот образом, я никогда не съеду, — сказала Марина с набитым ртом, уплетая круглую оладью с вареньем, всё ещё стоя у окна. — Чего? — спросила, поймав на себе взгляд, полный немого обожания.
— У тебя тут… — Дана показала пальцем ниже губы, но когда Марина не там стёрла, сама сняла капельку варенья с подбородка.
Марина проследила, как Дана уселась на край кровати, и слизала сладость с пальца. Вряд ли она сделала это с целью подразнить или соблазнить, но реакцию вызвала соответствующую. Марина дожевала, сбросила простыню и юркнула в постель по-девчоночьи проворно. Желание налетело как приступ лихорадки.
— Стой, погоди! — заверещала Дана, когда её нагло повалили на спину и прижали разгорячённым телом к кровати. — Мы обещали на выходных вылезти из дома и заняться… Чем-нибудь другим заняться! Это ненормально, постоянно…
— Что? — Марина смешно округлила глаза и, подняв её руки над головой, прошептала в ухо неприличное слово, заставив слегка покраснеть. — А я считаю, что очень даже нормально, и даже естественно, и крайне полезно.
— У меня новая медсестра-лимитчица свято верит, что москвичи постоянно ходят в театры, в консерваторию, на выставки…
— …пикники, турпоходы, танцплощадки… — продолжила Марина её мысль игривым тоном, будто не она методично задирала вверх ночную рубашку, чтобы окончательно от неё избавиться. — Некоторым москвичам культурного досуга за глаза хватает, вот честно.
— Себя имеешь в виду? — Дана всё ёрзала под ней, нарочно провоцируя. — А в кино хоть тебя собрать удастся?
— Цыц! — Марина подавила вялое сопротивление. — Мы обязательно пойдём, куда захочешь, сразу после того, как я… Дозавтракаю.
— Ты просто невозможная!
Сдаваясь, Дана издала нервный смешок и при этом непроизвольно раздвинула ноги, когда Марина толкнулась между ними коленом.
И эта немедленная готовность в очередной раз заставила забыть обо всём.
Днём они всё же собрались сходить в кино, на премьеру итальянского фильма с Челентано.
Стоя перед большим зеркалом, обрамлённым старинной рамой с инкрустацией, Дана аккуратно застёгивала жакетку на все пуговицы и, когда к ней подошла Марина, чтобы тоже прихорошиться, невольно залюбовалась потрясающим контрастом между ярко-голубыми глазами и иссиня-чёрными волосами, который особенно выделялся в домашнем свете. Дана часто заморгала, замерев от нежности, и улыбнулась.
— Хорошо смотримся, — поймав её взгляд, сказала Марина и взяла под руку. В отражении на них глядели нарядные, молодые, полные жизни девушки. Одна повыше, другая пониже, одна брюнетка, другая шатенка, у одной глаза светлые, прозрачные, у другой — густые, глубокие. Они дополняли друг друга, как инь и ян.
— Даже слишком. — Дана теснее прижалась к ней, и Марина, крепче обняв её, губами коснулась лба.
— Ну пойдём. А то строптивого укротят без нас.
