33
6 июля 2023 г., 10:24
Весь день Марина провела в каком-то нервном возбуждении, даже сумасшествии. Как бывает, когда в человеке загорается идея и воспламеняет все его помыслы. Человек, захваченный до мозга костей идеей, — разве не сумасшедший? И разве страстная мысль не похожа на манию? Ни о чём другом думать было невозможно. Она всю жизнь прожила в одном месте, и оттого окрестности казались незыблемыми. Родной город захлёстывал волнами усыпляющего однообразия, смывая память. Он стоял тут с начала времён, прочно вырос, и уже ничего никогда не изменится. Незыблемость бросалась в глаза даже в магазинах, где цены на товары на прилавках месяцами и годами ни на волос не двигались со своих мест. Но с каждой минутой перспектива покинуть его казалась всё реальнее и реальнее. Что, Париж? Да, туда Марина ещё не добиралась. Но стоит оказаться где-то поблизости — и полдела сделано. Сесть в другую машину, уехать в другую сторону. Все потаённые желания внезапно разом всплыли на поверхность, показались до крайности логичными, полностью исполнимыми. Тем не менее Марина сомневалась: она уже не доверяла своим инстинктам и чувствовала признаки некоей напряжённой атмосферы, которая нарождалась и угрожала ей. Атмосферы изменений.
Бывают решения и действия, которые, однако, нужно принимать и предпринимать сразу. Пока горячо — ковать железо. Не думать слишком долго, как сказала мадам Марсо. Можно привести кучу содержательных пословиц. Мысль родилась в голове моментально, когда они ещё даже не договорили. И плевать, плевать на всё! Надо немедленно озвучить, ошарашить точно так же. Зачем тянуть?
Не хватало одной детали.
Дана открыла дверь, утеплённую серым кожаным переплётом, и первым в квартиру «вошёл» огромный букет, а затем влетела Марина, на ходу расстёгиваясь и развязывая одной рукой шарф. Она вручила Дане цветы, спешно поцеловала, что-то пробормотала и широким, решительным шагом прошла на кухню. Достала из верхнего шкафчика два гранёных стакана, плеснула на глаз в каждый по пятьдесят грамм «Столичной», которую вытащила из морозильника. Её движения были нервными, торопливыми, но при этом точными и чёткими, как у заправского буфетчика.
— Марин, ты чего? — медленно спросила Дана, глядя на неё распахнутыми глазами.
Вместо ответа та вручила ей стакан и, энергично стукнув по нему своим, залпом влила в себя огненный напиток, поморщилась и с шумом выдохнула. Дана свой даже не пригубила.
Придя в себя, после того как всё нутро обожгло водкой, Марина со стуком положила стакан на белый кухонный стол, встала и заходила из стороны в сторону. Потом присела на табуретку, поразмышляла немного и снова встала. Паркет ритмично скрипел под ногами, занавески двигались от разгоняемого воздуха.
Наблюдая за ней со стаканом в руках, в котором водка уже успела нагреться, спустя какое-то время Дана наконец воскликнула:
— Ну ты скажешь уже, в чём дело?!
Марина остановилась у окна, глядя на запорошённый снегом двор. За стеклом ветер тормошил берёзу, гибкие ветки, раскачиваясь, били по железному сливу подоконника и в вечернем сумраке казались вишнёвыми. В них скоро должна была ожить весна. И то, что ветки были того же цвета, что и её наряд сегодня, почему-то раздражало. Марина была в костюме, отложной воротник кремовой блузки открывал тонкую белую шею, которую она всё время растирала ладонью.
— Вот ты упрекаешь меня, что я ничего не придумала для нас… — начала она ровно, неотрывно следя за беснующейся погодой. — Так вот, я придумала. Хорошо, не я. Я просто додумала. Но ты послушай! И дослушай обязательно до конца.
Отнюдь не вкратце Марина рассказала о сложившейся ситуации на студии, бессознательно жестикулируя и ругая виноватых на чём свет стоит. Было ясно, что она просто оттягивала момент до решительного, старалась выиграть время. Должно было прозвучать что-то ещё, чтобы подвести итог. Это что-то нависало тяжёлой тучей прямо в помещении и заполоняло всё вокруг духотой. Дана слушала и жевала нижнюю губу, как делала в моменты сильного душевного волнения. И когда Марина наконец озвучила главное: «Будем дозаписывать в Швейцарии», — вздохнула с некоторым облегчением, но потом почему-то долго молчала.
— Хорошо, вы уезжаете в Европу, понятно, — произнесла она, после протяжно-тягостного вздоха. — Я, конечно, не в восторге, что ты опять окажешься в компании этой дамочки, и так далеко. Но не переживай, постараюсь не ворчать, когда ты вернёшься, — заключила с бодростью, которой не чувствовала.
Марина усмехнулась и покачала головой. Обернулась, подошла к Дане и, слегка надавив на плечи, усадила за стол. Та присела осторожно, даже с боязнью, а Марина устроилась напротив.
— Я вряд ли вернусь…
Дана вся как будто одеревенела — где-то внутри живота скрутился недобрый узел.
— В каком смысле?
Сказано было ещё мало, ничего толком не обсудили, но сразу стало понятно, что этот разговор будет особенным. По серьёзному взгляду, по надтреснутому голосу.
— Если мне удастся вырваться отсюда, всё изменится. Карьера, жизнь. Жизнь! Понимаешь? — Марина взяла её ладони в свои.
— Это она тебе сказала?
Марина заметила, как Дана чуточку побледнела, губы её плотно сжались, а глаза странно потемнели. Растерялась — пожалуй, даже испугалась, её будто приковало к столу.
— Что же ты в Польше с ней не осталась? — Дана, будто что-то в уме поняв и сделав кучу выводов, изменилась в лице и попыталась высвободить руки, но Марина сжала крепче и замотала головой. — Так я и знала! И сказала тебе, что так и будет. Поманит тебя она, и всё. Нет Марины!
Марина глубоко вздохнула, будто перед прыжком в воду, и даже прикрыла глаза. Ей никогда не было так страшно выговаривать простые по сути слова. Не хотелось ни острить, ни превращать всё в шутку. Сейчас возникало ощущение, что она сдует с дома крышу, разрушит основание башни, взорвёт атомный реактор, въедет на фуре в толпу, умрёт, как только произнесёт слова. Ибо после ничего уже не будет как прежде.
— Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
— Ч-что? — едва слышно выдохнула Дана.
— Я ведь просила дослушать до конца. Поедем вместе. Начнём всё сначала. Вместе.
— Ты с ума сошла! — ответила Дана резче, чем хотелось бы.
Марина не смогла сдержать кривой усмешки. То же самое она сказала Анн Марсо в ответ на безумное предложение. Они даже реагируют уже одинаково. Но если француженка хоть на одну сотую или тысячную испытывала такой же спектр переживаний, которые обуревали сейчас Марину, то её оставалось только пожалеть.
— Что за бред! Это невозможно, куда я поеду? Кто меня выпустит? — задыхаясь, затараторила Дана, и Марина заметила, как у неё задрожали губы.
— Выпросить разрешение на выезд тебе будет легче, чем кому бы то ни было из всех моих знакомых. Ты же где только не была уже по своим симпозиумам! В Чехии, Германии.
— Да, в группе других врачей! И при этом за нами постоянно следили люди в штатском!
— Не преувеличивай. У тебя репутация. И у муженька твоего…
— Марина! — непререкаемым тоном прервала её Дана.
Марина осеклась, внимательно вглядываясь в потемневшие от негодования карие глаза. Неожиданный гнев удивил её не меньше, чем неприкрытый страх в выражении лица. Это удивление лишило возможности реагировать и настаивать.
— Ты можешь хоть один раз, хоть раз, сделать что-нибудь для нас? — спросила Марина тихо, едва слышно, но как-то угрожающе.
Дана всплеснула руками, всем своим видом показывая, что ничего глупее не слышала в жизни.
— А ты можешь хоть раз попытаться быть разумной?
— Мне твоя разумность, — рука взлетела к горлу, — вот где сидит! У тебя всё, как в Госплане, — на двадцать лет вперёд расписано. Глухо как в танке!
— Это подло вот так сбегать. Как ты не понимаешь?! — В порыве негодования Дана рывком встала из-за стола и теперь сама заходила туда-сюда по маленькой кухне.
— Кто просит тебя сбегать?! Сделаем по-человечески. Если не можешь сама — я с ним поговорю и всё объясню.
Дана нервно расхохоталась, заставив Марину поёжиться.
— И с моими родителями, семьёй, начальством?
— А не пошли бы они все… в баню!
— Я не могу так поступить! С Гией! Это ужасно!
Марина вся ощетинилась:
— А со мной можешь? Со мной так поступать не ужасно? А с самой собой?
— Я как будто с ребёнком разговариваю… — Дана застыла посреди чисто убранной кухни. — Что эта курица, французская, тебе наплела, а ты и уши развесила!
— То есть ты даже подумать отказываешься? И не послушаешь, что я, собственно, предлагаю в качестве плана?
— Ну хорошо, давай, предлагай! — Дана упёрла руки в боки. — А я послушаю.
Марина сделала вид, что её не задела саркастическая интонация.
— С Гией сама решай. Хочешь — разводись, не хочешь — не надо. Всё ему расскажем в любом случае. Он у тебя не дикарь, можно надеяться на гуманный исход. Идёшь, подаёшь заявку. Можно туристическую, но в идеале, конечно, найди себе научную конференцию где-нибудь в Западной Европе, — Марина говорила торопливо, будто заученно, — дальше ждёшь ответа. Возможно, я уеду раньше. Но если буду знать, где будешь ты и в какое время, приеду за тобой.
Дана развела руки в сторону, спрашивая, действительно ли всё сказано?
— Отличный план, просто замечательный. Я приехала, ты приехала. Вот мы где-то в Западной Европе. А дальше что? Ты-то по концертам, вся такая звезда классической сцены, а мне куда деваться? Ассистенткой твоей?
— Почему ассистенткой? — твёрдо отозвалась Марина. — Будешь работать по профессии.
— Я не говорю по-французски. — Дана досадливо закатила глаза.
— Выучишь, он не такой сложный. А для начала можно общаться с соотечественниками, их там полно, и из ближнего зарубежья, и тех, кто прекрасно кумекает по-нашенски. Танцоры, спортсмены, просто люди, которым бы не помешал хороший массаж.
— У тебя на всё ответ найдётся! Но важно даже не это… — Дана отвернулась к плите, чтобы поправить и так аккуратно стоящий на ней чайник. Потом, чтобы прийти в себя, словно приводя в порядок свои мысли, она подлила воды в вазу с цветами, поставила на место кастрюльку, задёрнула занавеску. — Она тебя для себя отсюда увозит, а ты с прицепом, значит, в виде меня?
— Ну с чего ты взяла, что для себя?! — воскликнула Марина, теряя терпение. — Я ей нужна для оркестра, не более того!
— Просто курам на смех твоя наивность!
— Так! — Марина хлопнула обеими руками по столу и встала, чувствуя, как в душе поднимается тяжёлое, неприятное чувство. — Ты всерьёз считаешь, что я несу бред сейчас, или просто трусишь? Мы не завтра едем, можно подумать!
— Тут не о чём думать. Это невозможно! — упрямо и решительно заявила Дана. Не хватало только топнуть ножкой.
Марина с минуту буравила её тяжёлым взглядом, отчётливо наблюдая, как сердитое личико постепенно расправляется, возвращая себе мягкие черты. Но дожидаться, пока Дана что-то скажет примирительным тоном, не стала — кивнула и вышла на балкон. Внезапно охватило ощущение, будто их обеих перенесли из тихой обители, где они поселились и жили, куда-то, где всё опустошено невообразимой бурей. Тревожило нечто большее, чем странная и слишком резкая реакция. Просто это был очередной сигнал, признак чего-то такого, что сложно было определить, хотя это не мешало видеть. Всё, что происходило вокруг, — слова, жесты, действия начинали внушать, а точнее, разбудили задремавшую ненадолго тревогу.
Облокотившись на перила, прислушалась к дворовой тишине. Ветер наконец стих, уже не мешая думать.
За время её пребывания в этой квартире куда-то подевались напоминания о том, что здесь проживала супружеская пара. Фотографии в рамках, бытовые мелочи вроде электробритвы — всё испарилось, оставив нейтральный, ничего не значащий фон. Шкаф с мужской одеждой был заперт на ключ. Чего Дана пыталась таким образом добиться? Они словно ходили на цыпочках вокруг огромного слона и, ослеплённые друг другом, собирались и дальше делать вид, что его и не было вовсе. Марина приняла негласные правила игры, но это не значило, что она забыла. Хоть и ей точно так же хотелось уцепиться за что-нибудь руками. Врыться ногами в землю. Вжаться спиной в стену или упереться лбом туда же. Застонать, закричать… И остановить эти дни, задержать выпавшее время, которое неслось с таким ветерком, что на глазах выступали слёзы.
Хватив раскрытым ртом морозной свежести, распрямилась, когда Дана спустя несколько минут подошла к ней и робко коснулась плеча. Марина дёрнулась, словно тяготясь её нерешительной лаской.
Сколько можно? Каждый раз одно и то же.
Непроизвольно ранит, режет тупым ржавым ножом по живой плоти, расковыривает, оставляет тихо погибать, а потом как ни в чём не бывало возвращается и прикладывает к кровоточащим ранам свои прохладные руки: подходит и опять обнимает так, что дыхание глохнет, кружится голова и теплота разливается по телу. А Марина, как дурочка, ведётся, позволяет, верит и всё надеется, что то было в последний раз и дальше что-то всё-таки может измениться. Расшифровывает то, что никогда и не было закодировано.
Разочарованный, раздражённый взгляд, охвативший приблизившееся лицо. Марина стряхнула с себя её руки и отступила:
— Не надо. Это всё.
Слегка шатающейся походкой она прошла к двери, с секунду постояла перед ней, а затем резким движением открыла и вышла вон. Через минуту-другую хлопнула и входная.
Любимый способ заканчивать разговоры — эффектно уходить.
Дана, оставшись стоять на месте, наблюдала с балкона, как Марина пересекает освещённый фонарями двор — не оборачиваясь, спешит уйти подальше. А затем вернулась на кухню, огляделась и почувствовала пустоту, заполнившую всё пространство, куда хватало взгляда. Вылила противную водку в раковину, но вместо того, чтобы положить туда же стакан, с чувством швырнула его об стену.
