Пропущенная нота

      — Напомни, вы ведь знакомы меньше года? Откуда столько фатализма?       Гостиничный номер Анн Марсо был обставлен мебелью, которую Марина видела только в иностранных фильмах. Там были и немецкие серванты и настоящие венские стулья, а сама Анн восседала на кожаном кресле-троне, который ну очень уж подходил её облику — рядом столик на колёсиках, красного дерева, отделанный медью, на нём бутылка её любимого шардоне, кусочки льда, нарезанный маленькими кубиками сыр и печенье на резной хрустальной тарелке. С плохо скрываемым разочарованием она выслушивала Маринины аргументы. Марине казалось, что сообщить о своём решении она должна лично, поэтому и пришла. Глазами изредка покалывала сложенные коленки, кокетливо, будто специально для неё, выглядывающие из-под строгой юбки.       — Какая разница, сколько мы знакомы? Я не могу, не получается…       — Ты можешь и должна думать о себе! — Дымок от сигареты устремлялся в потолок, нескуренный табак всё разрастался серым пеплом и в длину был уже едва ли не больше самой сигареты. Анн не курила, просто держала и не стряхивала.       — Я и думаю.       — Не могу поверить, что слышу это, Марина! Это, наверное, самое глупое решение, которое можно было только принять.       — Тебе ведь не составит труда найти другую пианистку?.. — упрямо повторила Марина вопрос, который Анн ранее проигнорировала.       — Но зачем?!       Ответа ждать не стоило, ответ был в серьёзных глазах, во взгляде таилась несгибаемая сталь.       — Oh mon Dieu! — воскликнула Анн и нервно задавила окурок в малахитовой пепельнице. Острое чувство досады и ревности, вызывающее скрежет в зубах, пронзило её, нарушило душевный покой и комфорт. — Нет, Марина, я не найду другую и даже пытаться не буду. Ты поедешь с нами, и точка! У тебя контракт, не забывай. А что делать дальше, решишь на месте. Если после проекта ты всё равно захочешь вернуться сюда, что ж, дело твоё…       Анн замолчала. Рука сама собой потянулась к волосам — в порядке ли причёска? Она могла бы позлорадствовать, что у той симпатичной, но злющей на вид врачихи были свои приоритеты и что, судя по всему, Марина в их число не входила. Но не стала. Далее последовала пламенная речь с перемежением языков, суть которой состояла в одном:       — Нет, ну что за детский сад! Она сделала свой выбор! Как ещё показать, что никогда не откажется от своего распорядка, мужа, своей жизни ради непонятно чего. Не смотри на меня так, я сужу по твоим собственным словам. Можешь меня ненавидеть, но я таких историй наслушалась на несколько жизней вперёд. Они влюбляются, они хотят и делают, и начинает казаться, то это навсегда, что когда-нибудь созреет…       Анн говорила с горячностью, перемешивая иногда слова, словно ей самой когда-то приходилось испытывать нечто подобное, но Марина не стала спрашивать, а просто молчала, наполняясь жестокой правдой. Бессильная злость застилала глаза. Одно дело давить в себе эти мысли, другое — слышать, как их озвучивает посторонний человек со своей перспективы. Она смотрела теперь на свои страдания, как смотрят на кровоточащую рану: с отвращением, а ещё больше — с удивлением.       Анн говорила много и долго.       «Как можно быть настолько слепой, Марина? Когда есть люди, которые могут дать тебе всё. Абсолютно всё».       Француженка уже не сидела на другом конце комнаты, а как-то незаметно оказалась рядом на софе. Не возмущалась больше, а видя, что Марина в совершеннейшем раздрае и никак не реагирует, сменила тон — практически шептала ей в ухо, внушала, перенастраивала.       «Только слово — и я весь мир положу к твоим ногам».       Одна её рука лежала на затылке, нежно поглаживая кожу по линии роста волос, а вторая чуть погодя коснулась подбородка и повернула лицо Марины, которая упорно смотрела на торшер, как смотрят в огонь, в свою сторону. Большим пальцем вытерла скупую слезинку с щеки. Марина, у которой не было сил ни на что и которая не хотела примиряться ни с каким исходом, а хотела только рушить, плакать и кричать от безысходности, в этот раз не стала отстраняться.              В последнее время она своим поведением у всех вызывала схожее чувство, выражаемое простым восклицанием: «Какого чёрта?!» От обиды решила саботировать все процессы и события, даже хорошие, в своей жизни. Настойчиво отказывалась от предложения Анн, тестируя её терпение. Чудо, что та не рассвирепела от знания того, что Марина за её спиной запланировала увести с собой и Дану. А может, знала, в отличие от неё, заранее, что затея эта обречена на полный провал, и снисходительно позволила ей совершить эту безнадёжную глупость.       А чего только стоило недавнее застолье. Что же она вытворяла? В память возвращался вечер, когда Марина, уйдя от Даны, бросив её одну в квартире, добровольно выкинув на помойку те несколько дней, что им оставались, сразу попала в какой-то сюрреалистический бред, спровоцированный забытым приглашением. Да, вылетело из головы, что согласилась присутствовать на ужине с Белоусовыми. И если бы не поссорилась с Даной, даже не появилась бы в доме у матери. Вот смеху бы было.              Разодетый, надушенный, в новых ботинках, весь словно новогодняя ёлка, с новыми запонками, безделушками, отдохнувший и радостный, Алик — он тоже недавно съездил за границу, в Германию на гастроли, — весело травил байки и анекдоты за столом, разложенным чуть ли не на всю комнату. Стол был накрыт праздничной белой скатертью и уставлен тарелками, салатниками, рюмками, салфетками, свёрнутыми «конвертиком» или «парусом». А в середине стола жареный молочный кабанчик цельный с пятачком, приготовленный по забытым старорусским памяткам. Вот как подобает встречать важных чинов. Болезненно развитое чувство гостеприимства у Анфисы Михайловны комическим образом перемежалось с желанием всё на свете контролировать и делать организованно-идеально.       Марина не любила семейные трапезы и не могла дождаться, когда всё закончится, чтобы спокойно побыть наедине со своим пианино. Неужели во всём пространстве, которое, говорят, бесконечно, нет уголка, где бы она могла побыть тихо и не дышать?.. Вокруг жестикулировали, болтали, передавали блюда, жевали и спорили о проблемах, на которые ей было глубоко наплевать. За столом было всего шестеро, но и половины от этого количества хватало, чтобы планомерно и всё больше и больше выводить её из себя.       — Принимали нас, можно сказать, по-царски. Обстановка, обслуживание — получше, чем в ЦК. Западный сервис! Это они умеют, сволочи!       Алик говорил, не сводя с Марины ласковых, поблескивающих от азарта и принятого алкоголя глаз. Наконец, добился своего — пришёл свататься. Конечно, никто не произносил этого вслух, зная о позиции «невесты», но не было никаких сомнений, что таким образом родители молодых собирались запустить операцию по соединению судеб своих дражайших чад. Сегодня ужин у одних, завтра — у других. Обсуждения, внушения, подарочки.       — Ну и изобилие у них товаров! Прямо как при коммунизме! Мы его строим, строим, — голос его звучал насмешливо, — а они, глядь, уже построили! Тут и призадумаешься… Нелогично как-то, а? — Алик осёкся под взглядом отца-чиновника: зашёл слишком далеко, даже среди своих.       — Торговля без дефицита — жалкая рабыня общества… — лениво обронила Марина не без иронии.       — Надеюсь, угодил? Точно твои размеры, из самых лучших магазинов! Не поскупился! Обзавидуются все! Смотри, какие платья, а?!       Если бы у Марины были силы, она устроила бы скандал прямо на месте. Но из неё словно выбили дух. Пусть хоть кто-то немного порадуется. Она плохо слушала Алика и часто поглядывала через его плечо на часы-ходики, которым поручила отмерять каждую секунду до конца этого вечера. Вспомнила, как Дана в один из вечеров на маленьком листочке изобразила озорной шарж, где две девчонки сидят на качелях и держатся за руки. И прикрепила его к маятнику на почти таких же часах, и девчонки весело качались слева направо.       Взгляд всё время цеплялся за узорчатые ромбики на бежевых обоях — а у Даны дома обои полосатые, — один перерастал в другой витиеватыми линиями, и было их так много, что, если долго всматриваться, казалось, стена начинала плыть. Хотя так могло казаться и от злых слёз, время от времени наполнявших глаза.       Отец Алика — будущий министр Белоусов, высокий тучный человек, легко и свободно двигался по комнате и оценивал обстановку. Кажется, ему не составляло никакого труда носить большое и плотное тело, и делал он это с удовольствием. С таким же удовольствием говорил, тщательно разделяя слова, округляя фразы и делая многозначительные паузы. Преувеличенное самодовольство в их семье, кажется, передавалось по наследству. И Алик хоть и пошёл по другому пути, но было видно: через десяток лет станет точной копией своего папаши.       — К нашим идеологическим играм я отношусь вполне лояльно, — говорил он с набитым ртом. — Томиться на собраниях три-четыре раза в месяц, чтобы получить разрешение на выезд, — это ничего страшного. Подумаешь, требуются знания решений последнего съезда КПСС. А ещё лучше: имена и фамилии глав компартии какой-нибудь Испании. А ещё уметь рассказать, как народ Кубы борется за свою свободу. И идеологически верно судить о конфликте в Палестине.       — Ой, когда-то мне выдали профкомовскую путевку в Болгарию как раз, зимой, на двенадцать дней, — вспомнила мама. — Я так и не воспользовалась именно из-за этого, сейчас ужасно жалею.       Помимо общих тем, звучали разговоры о традиционной добродетели матерей, жён, молодых девушек. Не легкомысленных, не умничающих, а потому по праву заслуживших своих мужей. Ждут, наверное, что Марина тоже станет женщиной-вещью. Она уже заранее слышала одобрительные комментарии тётушек и дядюшек, кузенов, коллег, знакомых — всех интересующихся личной жизнью, — темой, которая выводит на тысячу смачных банальностей.       — Я рад, что ты приняла верное решение, дочь, — сказал ей отец после того, как «официальная» часть была окончена и гости собирались в прихожей.       — Эдуард Романович, — называть его «папой» всегда стоило некоторых усилий, — условимся, что каждый живёт своим умом, хорошо?       Она вообще ничего за ужином не сказала и ни о каких решениях не сообщала. Лишь отпросилась позвонить в середине «мероприятия» в одну гостиницу и, назначив встречу, вернулась.       Отец с деланной суровостью поглядел на неё, но был слишком доволен, чтобы сердиться по-настоящему. Наверное, думал, что его замысел удался. Холодно попрощался с бывшей женой, у которой много сил ушло на то, чтобы делать вид перед министерским семейством, что они сохранили человеческие отношения. И добавил:       — Умные женщины, которым не удалось выйти замуж, — сомнительная каста.       Марина пропустила и последнее мимо ушей. Натянутая как струна, готовая вот-вот лопнуть, она едва заметно кивнула и закрыла за гостями дверь на два оборота. Ничего не сказав матери и не думая помогать ей с уборкой, благо та тоже была в приподнятом настроении, удалилась в свою комнату и заперла дверь на ключ.              Дана пока не звонила, но обязательно скоро объявится. Так уж у них сложилось, что по мелочам её всегда дёргала Марина, а после крупных ссор, в которых виновата была не она, первой возвращалась Дана. Таковы женщины: они всегда возвращаются. Думая как раз об этом, Марина была готова отказаться от поездки и остаться и продолжать ждать. А потом думала всё бросить и позволить себя увезти. А ещё думала выместить всю злобу на Алике, выйдя за него и сломав им обоим жизнь.       Ни один вариант не выглядел жизнеспособным.       — Ты мне так нравишься, так нравишься…       Возможно, Анн Марсо несколько преуменьшала масштаб своих чувств. Она уже слишком взрослая, чтобы так влюбляться и получать мазохистское удовольствие от равнодушия эмоционально-недоступной девушки. Шестнадцать лет разницы в возрасте и какая-то больная и зависимая любовь, выедающая из этой девушки остатки жизни, — это ведь не шутки. Зачем здравомыслящему человеку в такое ввязываться? Но ничего уже нельзя было сделать. Проявив большую предусмотрительность и даже несколько гордясь своим здравомыслием, Анн всё это время только и делала, что показывала, что, в сущности, ей как будто и всё равно. Но кому оно нужно, жизнь-то одна, и проходит она стремительно. Все эти игры на грани фола потеряли всякое значение. Когда эта девушка — сильная, дерзкая, талантливая, не по годам развитая и умная — сидит, давясь рыданиями. Что должна сделать в таком случае мудрая покровительница? Взять и утешить, показать, как правильно, и не дать пропасть. Хотя кто из них пропадёт больше — ещё предстояло выяснить.       — Нравлюсь, говоришь? — Марина сфокусировала взгляд на приоткрытых губах. Когда-то они уже были так близко, и даже не раз. Удивительно настойчивая женщина, можно лишь поаплодировать тому, как она не желает сдаваться.       — Очень. — Анн аккуратно, как тончайшей проволокой, обмотала свою руку её волосами, а затем взяла её ладонь и погладила своей, ожидая прикосновения к нежной коже.       — Знаешь, Дана уверена, что ты на меня рассчитываешь не только профессионально. И очень ревнует.       — Сообразительная, — ответила француженка и рассмеялась заливисто, вся сотрясаясь от непонятной весёлой энергии. Так же резко успокоилась. Рука продолжила свой путь, скользнула по ключице и тыльной стороной пальцев невесомо прошлась по участку кожи, выглядывающему из неглубокого выреза кофты.       — Тогда к чему все эти разговоры о дружбе? — Марина склонила голову и неотрывно следила за её движениями. Они снова заговорили тихо, почти шёпотом.       — К тому, что я умею дружить, — проворковала Анн. — Mais avec toi c'est pas du tout assez. Tu le sais, toi, n'est-ce pas? — подалась немного вперёд, не оставляя места для манёвра.       — Мы можем и потом когда-нибудь вернуться к этом вопросу.       — Потом у меня ничего. У меня всё сейчас, — с придыханием выговорила Анн и накрыла её губы своими.