Пропущенная нота

      Погожий зимний день — редкий, по-настоящему хороший день — был в тягость. Мир лежал за окном одинаково ровно унылым. Включённый с утра телевизор вещал концертные программы. В основном почему-то пели и танцевали дети. Потом показывали Красную площадь. А потом лились привычные заклинания, что «партия проявляет всемерную заботу об упрочении союза рабочего класса, колхозного крестьянства и родной интеллигенции».       Дана, слушая вполуха, сидела за столом в своём халате из фланели, небрежно распущенные волосы закрывали спину и плечи. Она снова спала пунктирно и существовала неотчётливо. Ела нехотя, опустив глаза, чувствуя, как они наливаются слезами — тяжёлыми, горькими. Услышала за собой знакомые шаги.       — Вкусно пахнешь и чудесно выглядишь, — сказал Гия, уткнувшись жене в макушку и обнимая за плечи.       Он вернулся рано утром, аккурат перед началом её рабочего дня. Накануне Дана допоздна убирала, избавляясь от улик пребывания здесь Марины, ненавидя себя за тщательность, с которой заметала следы и возвращала квартире прежний вид. Единственно хорошо, что пришлось делать это одной. Если бы даже они не поссорились за несколько дней до возвращения Гии, начинать процесс уборки при ней — это точно послужило бы поводом. Жилище сияло теперь чистотой, всё вернулось на свои места, но кроме тоски этот привычный расклад никаких других чувств не вызывал.       Тронутый в висках густой проседью, но ещё по-молодому темноволосый, Гия был, как всегда, бодр и полон сил. И откуда в нём столько энергии? Сам распаковал чемодан, разложил вещи по местам. Привёз жене гостинцев — сладостей с юга и сухофруктов, — но встретила она его прохладно — дежурным поцелуем и вялыми расспросами о впечатлениях.              — Смотри, что нашёл. — Гия положил на стол золотую серёжку-гвоздик с бирюзой, и у Даны споткнулось дыхание. — На ковре под кроватью. Не помню у тебя такие. Новые? А где вторая?       Дана подарила эти серьги Марине, уверяя, что в некоторые моменты цвет камня точно совпадал с цветом её глаз. «Или наоборот».       Где-то внутри встал тугой холодный ком.       — В шкатулке. Не заметила, что выпала, — насупленно протянула она. — Спасибо. — Поспешно взяла украшение, чтобы спрятать в карман.       Гия задумался, а потом спросил оживлённо, взглянув на часы:       — А ты не опаздываешь?       И вправду, ещё даже не одетая на работу, Дана сидела в непонятной нерешительности. Поесть не получилось — кусок не лез в горло.       Вспоминалось, как они с Мариной, хохоча, второпях съедали по паре бутербродов и запивали сладким чаем, а потом мчались вместе, взявшись за руки, по лестницам и целовались перед выходом из подъезда, заранее прощаясь. В том районе, где жила Дана, все дома были похожи один на другой, и квартиры, и улицы — тоже. Не на чем задержать взгляда. И на такой улице всё на виду — ни закоулка, ни дерева, а будто всевидящий строй оконных глаз. Поэтому, выходя, они отпускали руки и просто шли рядом. Но, только оказавшись наедине, ничего не могли с собой поделать — ходили друг за другом и целовались. Боже, сколько они целовались… Прожили вместе всего-то неполную неделю, а, расставшись, будто забрали часть друг друга.       У памяти есть хорошая привычка — забывать плохое. Или не совсем у памяти; наверное, это всё же свойство человеческой натуры — хранить в себе радостные дни, потому что жизнь ими и меряется.       Дана всегда слишком старалась поступать хорошо. Доставлять удовольствие семье, мужу, быть примерной дочерью, лучшей женщиной, удовлетворять всем требованиям. Что же касается собственных желаний — словно у неё было время и повод об этом подумать. А теперь ни о чём, кроме этого, она думать не могла. Безоблачные отношения в браке могли длиться вечно. А что, мало людей так живут? Полностью сроднившись, отведя плотскому вопросу не второе и даже не третье место? Никто не делает того, чего хочет по-настоящему. В результате — всеобщая гармония. Совершенное супружество, положение в обществе, полезные связи — все эти, почерпнутые из книг и журналов слова, которыми пользуются, чтобы замаскировать свои отношения с жизнью, которые на самом деле более просты и более жестоки.       В жизни она никогда так не любила. А полюбив, ощутила это, как ощущают ветер или солнечный свет. Счастья было много, но жизнь сделалась мучительной. «Любить — значит быть счастливым…» Кто это выдумал? Тем более что счастье держится на общих для всех определениях: здоровье, материальный достаток, интересная работа, образование, семья… Идеалы счастья придумали сами люди, и идеалы эти похожи, как телевизоры в их квартирах. Так почему же своё счастье Дана ощущала совсем иначе? Потому ли только, что оно абсолютно и полностью запретно, неправомерно, невероятно и невозможно и стоило обойти его стороной, за версту, и никогда не подпускать к себе близко?       Дана вдруг представила. Не представила, а как-то допустила невероятную возможность… Нет, не возможность, а вообразила сон с открытыми глазами, но тут же быстро опомнилась:       «Нет, ну и фантазёрка! В Париж задумала её увезти. Немыслимо! Немыслимо прекрасная мечта… Фантазёрка…»              — Обед у тебя есть, — Дана как очнулась, снова принимая для себя неисполнимость задумки и убеждаясь в своей правоте, — отдыхай, я вернусь как обычно, надеюсь. Сегодня день почти без зазоров.       На самом деле, сильная занятость даже радовала: не будет времени думать и сокрушаться. Дана поспешно собралась, намазала губы, иначе совсем без косметики выглядела чуть ли не школьницей, и, попрощавшись, ушла на работу.       — Удачного дня, родная!       Оставшись один в притихшей квартире перед телевизором — единственным живым существом, и не имея сна ни в одном глазу — выспался в самолёте, хватило и трёх часов, — Гия разделся. Включил для уюта старинную ампирную лампу, которая сияла позолотой, как собор, хотя в комнате было светло. Посидел в кресле, позвонил по работе. После разговора встал, подошёл к этажерке, порылся в папках, вытащил одну — это был отчёт о последнем совещании патологии сердечно-сосудистой деятельности. Там, меж страниц, где-то был заложен листок — серый клочок, сложенный вчетверо, потёртый на сгибах, — его и не разлепить, наверное, уже — с номером бывшего коллеги, которого он обещал разыскать для нового товарища. Перевернул несколько страниц, чуть слышно что-то напевая про себя. Не нашёл, пришлось заглянуть в ящики серванта — и там не оказалось среди кучи макулатуры. В поисках старой записной книжки Гия полез в Данин комод. Среди белья, вещей и всякой всячины ему на ощупь попалась какая-то стопка. Вытащил, пригляделся — на блокнот не похоже. Разворачивая, зашуршал бумагой, которая соскользнула на стул, а внутри показались пёстрые и свежие открытки. Подгоняемый любопытством, Гия вывалил их на стол и принялся разглядывать и читать. Все подписаны таинственным «М», без обратного адреса, на фотографиях, кажется, Варшава.       Смял в руках одну, затем снова расправил и перечитал. По бумаге свободно бежали тонкие и высокие буквы, чуть надломленные посередине. С дюжину открыток было разбросано по письменному столу. Гия вновь и вновь вчитывался в торопливо исписанные стихами листки, лицо его то и дело меняло выражение, брови то поднимались, то опускались, дёргались щёки, то сжимались, то расслаблялись тонкие губы. Эпистолярные кривляния казались не в меру странными. Лирические стихи, какие-то двусмысленные фразы.       Гия сразу догадался, что «М» есть Томова Марина. Они с Даной дружат, он не особо обращал на это внимание — у Даны были и другие подруги. Но эта была, по всей видимости, особенной. Гия помнил её ещё девчонкой, когда работал с её мамой, а последний раз видел с полгода назад на концерте в филармонии. Холодная такая, на вид — бесчувственная, как ледяная статуя. Такие женщины ему не нравились. От них исходила опасность, неуютность, конкуренция. Таких ещё и сложно представить в дружеских отношениях с кем бы то ни было — вид слишком уж стервозный. А тут стихи, да ещё и что, любовные?!. Его жене. Гия тряхнул головой. «Чушь какая-то». Снова перебрал открытки так стремительно, словно хотел разорвать их и бросить под потолок. Нёсся по записям, не вникая ни в смысл, ни в почерк, — искал определённые слова, и они были везде. «Больше жизни».       Ему никогда и в голову бы не пришло писать своим друзьям из-за границы стихотворения, какие бы то ни было. Живо представил лицо Толика, который достаёт из почтового ящика газеты и находит среди них открытку «от Цветаевой», и едва не рассмеялся. Сложил странные письма обратно в стопку и «закопал» в вещи, из которых достал. Поднял мутный взгляд на шкаф в поисках ещё чего-нибудь «интересного». Но там были только газеты и журналы. Почему-то музыкальные.       Навалилась усталость. Какая-то сила, могучая и внезапная, потушила утренний свет, как задушила: потускнели солнечные лучи, поблёкло небо, улетучилась в пространство приятная свежесть… Захотелось спать. Трёх часов в гудящем самолёте всё же оказалось недостаточно.       В здании консерватории между этажами бесшумно скользил лифт. В коридорах стояла величественная, торжественная тишина, шаги тонули в ворсе ковровых дорожек. Двери, двери, на них таблички. Эдуард Романович выглядел, как обычно, подвижным, деловитым и суровым. В своём кабинете он внимательно выслушал Марину, которая неожиданно появилась на его пороге и заявила, что по работе отправится ненадолго в Европу. Не преминул позлорадствовать о том, что предупреждал, что предприятие со звукозаписью — дурацкая и бесполезная затея. Там же присутствовал и Алик, который с удовольствием поддакивал.       — И на сколько едете?       — Пока не знаю. На столько, чтобы можно было закончить.       — Не понимаю, какая разница, где позориться? Не ввязывалась бы с самого начала в эту авантюру, сидела бы на месте.       — Папа, я разберусь и без твоего экспертного мнения.       Стоило ожидать, что отец тут же взорвётся от её хамства и они вступят в очередную перепалку. У Марины и так в последнее время всё со всеми разладилось. На днях она раздражённо и сварливо налетела на работника студии, который был не так уж и виноват. По телефону оборвала другого, который пытался перехватить её дома в выходной. В деканате нахамила новому заместителю, хотя и он был не виноват — новый человек на новом месте многого ещё не знал. Стерпел, однако, её ехидные замечания по поводу его компетенции, но наверняка запомнит это и со временем ответит ей такой же грубостью.       Всё потому, что мешало чувство вины. Оно было везде с ней, что бы она ни делала. Непривычная пустота колола сердце. После разговора с Анн, после того, чем он закончился, между ними так ничего и не прояснилось. И хотя дело не дошло до главного, что-то как будто поменялось. На коже всё ещё горели следы прикосновений, болели губы. Сначала Марина не отвечала, но чем настойчивее Анн её целовала, чем была нетерпеливее и неотступнее, тем Марина больше уступала ласково-страстному напору. А потом её будто переклинило. Жаркая кровь — сколько её у человека, этой жаркой крови? — потоком бросилась в голову и грудь, и, перехватив инициативу, она повалила Анн на спину, местами была даже груба, но француженке эта злость, направленная не совсем, как она понимала, на неё, нравилась. Анн её принимала, улыбалась, наслаждалась тем, что получала желаемое. Пока не в полном объёме, но в довольно ощутимом. В этой борьбе они остановились на этапе срывания одежды — Марина внезапно очнулась и оторвалась первой. Та нервная сила, которая рождалась сама по себе и начинала вести, отхлынула. Происходящее показалось неправильным. Извинилась и встала. Анн, запахнув блузку и поправляя волосы, готова была поговорить, глядя на неё мягко светящимися глазами, как на своё слабое дитя. Но Марина явственно осознавала, что — нет. Не должно было всё меняться с такой поспешностью, и не станет она скакать из одной постели в другую из-за всего-то плохого настроения. «Надо же», — пронеслось в голове, исчезая. Дана вдохнула в неё способность рационально думать, прежде чем что-либо делать, коей Марина раньше не отличалась. Поэтому второпях и сбивчиво попрощавшись, она выскочила из номера. Но мыслями снова и снова туда возвращалась и не без тревоги ждала, когда и кто из «её женщин» объявится первой. И что же следует каждой из них сказать?              Эдуард Романович в свою очередь не отреагировал ожидаемым образом, а спокойно продолжил:       — Ситуация типичная, — определил он куда-то в пространство. — Сделать карьеру, получить известность, деньги, поездки за рубеж, у нас можно либо в спорте, либо в музыке. Но только в спорте можно выйти быстро на мировой уровень. Наших музыкантов за рубежом не знают и нескоро узнают. Так что остаётся в основном спорт.       — Ещё балет, — напомнил Алик.       — Тот же спорт. И с малых лет — маленького человека легче приучить к дисциплине. А в спорт приходят подростками. Из бараков, коммуналок. И сразу получают всё, или почти всё. Квартиры, машины…       — Не сразу, — не согласилась Марина.       — По советским меркам — сразу, — возразил Алик.       Профессор улыбнулся тонко и почти незаметно.       — Особо не задерживайся, — обратился снова к Марине. — У тебя и здесь дел невпроворот.       — Каких дел?       — Как это «каких»? — Профессор красноречиво указал на Белоусова. — Люди ждут ответа.       — Какого ответа? — Мариной овладел азарт, хотелось прикинуться дурочкой, чтобы всё-таки вывести странно невозмутимого профессора из себя.       — Я смотрю, ты сегодня не в самой своей лучшей форме, — наткнувшись на по-прежнему непонимающий взгляд, он закатил глаза.       На руке Эдуарда Романовича тикали часы, которые, казалось, можно было расслышать на том конце коридора. Марина помнила это тиканье с детства и тогда же размышляла об истинном назначении плоского диска на запястье у людей. Часы придумали не только для того, чтобы человек вовремя приходил на работу, домой, в кино, на свидание, но и чтобы понимать, сколько времени оставалось до того или иного события. До конца. Если бы люди жили вечно, зачем бы им знать, который час.       — Ответы вы все получите после моего возвращения, — спокойно сказала она, как только внутри улёгся шквал.       Ни один мускул не дрогнул на её лице, хотя в эту самую секунду и было принято окончательное решение. Завершился рабочий процесс, и мысль была додумана до конца.       — Некоторые дела тебя поджидать не могут, — продолжил профессор. — Прямо сейчас идут, как мне сообщили, кадровые перестановки, и в ближайшем будущем я, так сказать, сменю своё местоположение с этого кабинета на другой. Вот все удивятся…       — Думаю, всем плевать.       — Меня коробит твоя неразборчивость в словах, — неодобрительно фыркнул Эдуард Романович. — Не развито у тебя чувство такта.       Марина хотела сказать: «Да пошёл ты!» — но не стала тратить воздух, а вышла и решительно направилась в тот самый «другой» кабинет.              Ирина Николаевна сидела за своим столом и непрерывно удивлялась чему-то сказанному в трубке. Лицо её вытянулось, и в целом выглядела она не очень хорошо, хотя Марина не видела ректора всего пару недель.       — Нет-нет, — говорила женщина, иногда глядя на трубку, словно это была не мембрана, спрятанная в пластмассу, а что-нибудь живое.       — Поняла вас, до связи.       На том конце дали отбой, а Ирина Николаевна всё держала трубку, будто боясь с ней расстаться, — стоит опустить на аппарат, как нужно будет что-то предпринимать. Она некоторое время смотрела прямо перед собой не моргая.       — Мариночка, — обратилась, заметив Марину на пороге, — водички мне плесни из графинчика.       — Всё хорошо? — Марина торопливо подошла к буфету, с тревогой наблюдая, как Ирина Николаевна нахмурилась. Пальцы правой её руки отбивали нервную дробь по краю стола.       — Терпимо. Там валокордин за вазочкой, одну таблеточку.       Марина выполнила просьбу и поднесла Ирине Николаевне стакан с лекарством. Дождавшись, пока женщина проглотит и запьёт, взяла и набрала ещё.       — Присядь, не волнуйся, — произнесла ректор уже чуть бодрее. — Столько новостей сразу… — покосилась на телефон, задумалась.       А затем оживилась:       — Так, с этим потом разберусь, — махнула рукой на телефон, как открестилась. — Сейчас я не совсем понимаю! Мне птички разное поют. А я на распутье меж трёх ситуаций. Марина выходит замуж, Марина уезжает, Марина… Ну… Это… Решает личные вопросы другого характера.       — И что это за птички у вас постоянно тут летают, докладывают, — насмешливо протянула Марина и посерьёзнела. — Я надеюсь, вы понимаете, что я к последствиям первой ситуации, — она кивнула на аппарат, — не имею никакого отношения. Все эти интриги… Я, в общем, против и никакого содействия не оказываю.       — Брось, детка. Конечно, ты тут ни при чём, под меня копают уже много времени… А в последнее и вовсе очень активно, — ректор задумалась на секунду, — а может, и ну их, уйти спокойно на пенсию, отдохнуть, стать дачницей, выращивать огурцы…       — Но…       — Да ладно, — снова махнула рукой Ирина Николаевна. — Где наша не пропадала! Меня, знаешь ли, больше на старости лет почему-то волнуют дела молодые. Ничего не могу с собой поделать, любопытная до мелодрам. — Ректор вымученно улыбнулась: — Как дела-то?       Вопрос, несмотря на свою общность, был задан с вполне конкретной целью. Обе это понимали, и не было смысла юлить.       — Неважно. — Марина села в кресло и сложила ноги и руки, словно закрываясь от непрошеных откровений.       — Ты всё-таки уедешь? — Получив в ответ утвердительный кивок, Ирина Николаевна вздохнула: — Может, оно и к лучшему. Легче придавить искру, чем тушить пожар. Время всё залечит, знаю — банальность. Но как же всё-таки интересно получилось: параллельные линии загибались, загибались, до тех пор, пока не пересеклись. И как пересеклись-то!       — Либо так, либо кое-кто слишком долго ел манную кашку, а потом захотелось солёной рыбки…       Ирина Николаевна цокнула и покачала головой.       — Ой, Мариночка. Просто есть любовь, которую ждут, к которой приходит пора. Эта любовь появляется в своё время, как поспевает земляника в лесу. Но это не любовь совсем — это, скорее, томление тела, которое имеет к любви такое же отношение, как ручка шариковая к ручке дверной… — Ирина Николаевна говорила с какой-то тяжестью. Казалось, каждое слово давалось ей огромным трудом. — А есть вторая любовь — нежданная, которая как гром среди ясного неба. Как болезнь или кирпич на голову. Не смотрит ни на возраст, ни на здравый смысл, ни на половую, так сказать, принадлежность, как, кхм, в нашем случае. Вот это и есть любовь настоящая. Большинство людей она обходит, а кому-то вот прилетает нежданно-негаданно. И что тут поделаешь?       — Ничего, — отрезала Марина. — Один человек не в силах постоянно тащить на себе другого.       — И почему людям так нравятся самые загогулистые лабиринты? — медленно сказала Ирина Николаевна вроде бы самой себе. — Держать счастье надо цепко, как сберегательную книжку. Но есть у счастья гениальнейшее свойство: оно уходит от людей, которые с одинаковой цепкостью держат и его, и сберегательные книжки.       Она напряглась ещё больше, когда в кабинет из ниоткуда вплыл Алик Белоусов с дурацкой ухмылочкой на лице.       — Дамы, я не помешаю?       — Явился… — фыркнула Марина и потом, будто её посетила какая-то интересная мысль, посмотрела на него и спросила с любопытством, которое застелило её лицо ребяческим нетерпением. — Алик, скажи мне, ты карьерист?       — Истинный мужчина должен таковым являться.       От бравады, с которой была произнесена последняя реплика, Марину чуть не вывернуло.       — Думаю, «истинный мужчина», — передразнила она его, — по определению не может таковым являться.       — Это почему же?       — Карьеристу ведь нужно постоянно двигаться вверх, поэтому он уважает тех, кто выше, и совсем не уважает тех, кто ниже.       — Это только подтверждает его мужественность. Он себя и других оценивает по количеству силы и энергии.       — Аличка, ты путаешь мужчину с самосвалом.       — Замечательное сравнение! — Алик, несмотря на явные провокации, не мог грубить в ответ, а видел только Маринины прозрачные насторожённые глаза, острый нос и красивые губы, манерно изогнутые в издевательской улыбке.       — Истинный мужчина, по моему скромному мнению, — продолжала она, — никогда не презирает слабого и никогда не пресмыкается перед сильным. Поэтому карьерист и не мужчина.       — Но в нашей профессии, — Алик попробовал сдать назад, — эти понятия имеют несколько другой вес и определения…       — Ты не волнуйся так, это я не о тебе конкретно.       — А какова тогда истинная женщина?       — О, ну об этом можно говорить вечно. Ты скажи лучше, почему, по-твоему, женщине нельзя ухаживать, нельзя первой объясниться в любви, нельзя делать предложение, нельзя употребить крепкого слова, нельзя выпить лишнюю рюмку, нельзя работать в шахте?       — Красавица моя! — воскликнул Алик со смешком. — Да я только рад буду, если ты первая будешь всё это делать! А вот в шахту лезть не надо, ради бога.       — Не полезу. Но не потому, что не смогу, а потому, что не хочу.       В Марине как-то поутих полемический пыл, когда она взглянула в сторону стола и заметила, что Ирине Николаевне, кажется, вдруг сделалось совсем уж нехорошо.       Ирина Николаевна чувствовала противную слабость во всём теле, и зубы неприятно стучали. Боль — тянущая, ноющая, холодящая — сосредоточилась в левой половине груди, перекатилась под лопатку, поползла куда-то в середину. Неприятная, но не такая уж и сильная — можно перетерпеть. Рука женщины потянулась расстегнуть ворот блузки. Ей не хотелось, чтобы это заметили присутствующие в кабинете, но, как назло, пальцы не слушались и не сразу отыскали проклятую пуговицу. Дурная привычка застёгиваться до горла. Справившись, сказала глухо:       — Мариночка, ещё водички…       Когда Марина протянула ей стакан, Ирина Николаевна вдруг как-то застыла в одной позе, подавшись корпусом вперёд.       — Так! — по резко потерявшему цвет лицу ректора, Марина поняла, что вода уже не поможет. — Алик, звони в скорую, — указала она в сторону телефонного аппарата, а сама подбежала к Ирине Николаевне, едва сдерживая панику, заклокотавшую внутри. Мысли полетели, как всегда они летят в чрезвычайной ситуации, многочисленные, отчаянные, дёрганные. — Звони, кому говорят! — прикрикнула, видя, что Белоусов замешкался.       Телефонная трубка почему-то прыгала в его руке, как только что пойманная рыба, а диск, наоборот, словно заржавел, хотя он всегда крутится с одинаковой скоростью, как бы человек ни спешил.       Марина наклонилась к ректору и тихо, даже ласково произнесла, придерживая за плечи:       — Ирина Николаевна, миленькая, ну вы чего? Что с вами? Сейчас, сейчас всё будет хорошо, помощь идёт, потерпите немного.       Но Ирина Николаевна уже ничего не слышала.