Пропущенная нота

      — Инфаркт, — заключил кардиолог Кахидзе, внимательно изучая ЭКГ. — Неосложнённый, будем надеяться. — Посмотрев на пациентку, тщательно укутанную и вытянувшую руки поверх одеяла, Гия сказал нарочито сурово: — Ну и напугали вы народ. Толпятся внизу, скоро двери выбьют.       Ирину Николаевну готовили к перевозке из отделения интенсивной терапии в обычную палату, и хоть посещения в реанимации были строго-настрого запрещены, Дана воспользовалась своим положением жены завотделением и сейчас стояла рядом и держала Ирину Николаевну за руку.       Доктор повернулся к своему коллеге и продолжил вполголоса:       — Наблюдается синусовая брадикардия, тахикардия, единичная предсердная и желудочковая экстрасистолия. Видно проявление кратковременной гипотонии рефлекторного происхождения…       Дана, почувствовав, что женщина напряглась, поспешила успокоить:       — Не переживайте, тётя Ира, эти нарушения кратковременны, быстро устраняются при адекватной терапии и не влияют на течение и прогноз. Ги просто любит громкие слова и пугать ими своих пациентов.       — Врач и должен говорить пугающе, даже властно, чтобы его боялись недуги… — слабо улыбнулась ректор.       — Вас, если честно, пора было уже чем-то припугнуть. Совсем за собой не смотрите! — сердито, но тихо, чтобы не мешать врачам, сказала Дана.       — Ну что ты, деточка…       — Лекарства не принимаете, за сахаром не следите, работаете до седьмого пота, — разве так можно?       — А чем же мне ещё заняться? Я человек одинокий, и не на кого переложить свою тяжесть… Только работать и остаётся. Да и закусывать вкусненьким. У меня её вон сколько, этой работы! Письма ещё дописать, чтобы одну подопечную мою отпустили на работу… От меня ведь всё и зависит. — Ирина Николаевна многозначительно хмыкнула.       — Какая же вы одинокая, тётя Ира? Ну что за разговорчики! — воскликнула Дана и в глазах, на губах и даже на щеках её вспыхнула легко читаемая укоризна. — Ну обидно, ей-богу, когда так говорите! Мы у вас есть, вы нам родная. Кого попало разве тётей назовёшь? — Стараясь не подавать виду, что её задела совсем не эта часть монолога, Дана повернулась к мужу и спросила: — Когда спускаемся?       — Ещё есть дела, — коротко ответил Гия, даже не взглянув на неё.       В последнее время что-то не нравилось Дане в его тоне, в скрытой настороженности и как будто обиде, но она всячески сдерживала себя, стараясь показать своё дружелюбие.       — Хорошо, Ги. Я спущусь к маме и подожду вас вместе с ней. Тётя Ира, внизу вам сразу станет получше. Мы ждём, — снова обратилась она к мужу.       Палата этажом ниже была заполнена живыми цветами, полиэтиленовыми пакетами с изображениями на них звёзд эстрады, в основном Аллы Пугачёвой, а внутри — фрукты, коробки конфет, за которые посетителей ругали, — всё-таки негоже носить диабетику сладости. И открытки повсюду. Коллеги, подчинённые, студенты — действительно, целая небольшая толпа собралась, чтобы выразить почтение и пожелать скорейшего выздоровления своему учителю и ректору. В момент, когда Ирину Николаевну привезли в палату — бледную, измученную, с красными веками, опухшими губами, но с вечным добродушием, озаряющим лицо, — раздались даже аплодисменты. Кто-то утирал слёзы, ведь, когда её несколько дней назад увезли без сознания на носилках прямо из собственного кабинета, все не на шутку перепугались и очень расстроились.       — Вот яблоки, вот валокордин. Как вы себя чувствуете, Ирина Николаевна? — спрашивали сочувственно-обрадованно.       — Уже ничего, — отвечала она.       Две кровати, аккуратно застеленные покрывалами, — сюда пока никого больше не привезут, — на третью полусидя уложили пациентку. Её столик с фруктами и бутылкой сока, цветы в банке и какой-то лечебный агрегат у изголовья вселяли надежду, что всё плохое осталось позади. Спустя полчаса, а может быть, и больше, «толпа» постепенно рассосалась и в палате вместе с больной остались лишь самые близкие люди и врачи.       — Женщины испытывают определённые симптомы в течение нескольких недель до развития поражения… — Гия густым и приятным голосом объяснял присутствующим, что есть инфаркт. Улыбка у него была чуть пободрее, на длинном белом халате ни пятнышка. Двигался он бесшумно на мягких каучуковых подошвах.       — Надо же. Я ведь тебе говорила, что выглядишь уставшей… — сказала мама Даны, Алла Ефремовна, осанистая женщина интеллигентного вида, в очках. Она сидела на стуле рядом с кроватью Ирины Николаевны и всё сокрушалась: — И что за мания такая, всё постоянно контролировать? Надобно делегировать, Ира…       — Женщина должна жить как разведчик и всё знать и контролировать, — возразила Ирина Николаевна, устраиваясь поудобнее. — Да и кто бы говорил, давно на пенсию пора, а сама и поболее меня батрачишь. Данчик, скажи, а?       Задумавшись, Дана рассматривала принесённые цветы, выглядывала в окно, куда-то поверх улицы и домов, и рассеянно отвечала:       — Я и говорю, но разве вас, взрослых, можно в чём-то переубедить?       Скрипнула деревянная крашеная дверь и в палату вошла администратор Анфиса Томова в сопровождении дочери:       — Желаем здравствовать! — уловив последнюю реплику, женщина сразу же влилась в беседу: — По всем законам — государственным, биологическим, нравственным — во дне рабочем восемь часов, и работать на износ аморально, товарищ ректор!       Все поприветствовали друг друга. Эффектная, высокая, в джинсовом брючном костюме, Марина подошла и чмокнула Ирину Николаевну в лоб, тихо спросив, как та поживает. Вручила красные гвоздики, прижимая локтем большую коробку пастилы, обернутую бумагой и перевязанную золотой тесьмой. Женщина ответила приободряющим кивком и на лишнюю секунду благодарно задержала её руку в своей.       — Во всём меру знать надо, — утвердила Алла Ефремовна, продолжая разговор. — Ну да ладно. Ты бы видела, Ирка, какую шерсть мне удалось достать! — На лице у неё появилось выражение вдохновения, неизменно сопутствующее женщинам после удачной покупки. — Выйду вот на пенсию и свяжу ансамбль. И на тебя, и даже на себя хватит.       — Ты что же, Алка, стадо баранов остригла? — на полном серьёзе спросила Ирина Николаевна, намекая на свою комплекцию, и все дружно расхохотались.       — Ну, коли шутишь, то выживешь! — обрадованно парировала Алла Ефремовна.       Ирина Николаевна хотела было возразить, что есть люди, которые с шуткой и умирают, но не стала. Ей было приятно общество родных хоть и не по крови, но душой людей. Всегда питавшая особую любовь к цветам, она сияла, прижимая к груди букет, чувствуя себя будто виноватой перед друзьями за свой недуг, но великодушно прощённой.       — Марина, а как вас по батюшке? — весело спросила Алла Ефремовна.       — Эдуардовна, — улыбнулась Марина.       — Мариночка — наша звезда, самая талантливая студентка, — оживилась Ирина Николаевна. — Победила на шопеновском конкурсе, сама сочиняет музыку, будет записывать альбом в Швейцарии…       Марина поджала губы в улыбке, как ребёнок, которого хвалили за столом гости, — чуть смущённо, но с удовольствием.       — …но этого ей мало, на досуге спасает должностные лица от бесславной кончины прямо за рабочим столом. Всё умеет!       — Ирина Николаевна, ну что вы прямо, я не знаю! — не выдержав, цокнула Марина, подбоченившись левой рукой, и все снова рассмеялись.       — Мы — семья врачей, обожающих классическую музыку и знающих в ней толк. Обязательно приобретём пластинку и будем слушать, да, Даночка?       Та оторвалась от рассматривания стен и едва заметно кивнула.       Дана с Мариной, увидевшись, поздоровались несколько неловко и стояли в разных концах палаты. Гия, однако, обратил внимание, что у жены при виде новоприбывших как-то сразу ожили глаза, встрепенулись губы и вся она словно иначе задышала. Ему хотелось уставиться в чужое лицо немигающим и пристальным взглядом, просканировать лучами, чтобы что-то понять, но вместо этого, дежурно поздоровавшись, он просто расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на белой рубашке под медицинским халатом и продолжил общаться с присутствующими. Вид у него стал не то чтобы грозный, но несколько слоёв докторского обаяния слетело прочь — рот твёрдо сжался до прямой чёрточки, а в глазах появился ледяной блеск.       Возможно ли, что те письма, что он нашёл в комоде, были лишь шуткой? С того дня, доктор Кахидзе напрягался, усиленно думал, всё хотел ревновать, но не знал, как это делать по отношению к… девушке. Казалось бы, инстинктивно чувство ревности должно было образоваться само по себе, но ситуация была настолько необычной, что Гия находился в полной растерянности, задаваясь ещё и вопросом: как они дружили, если тёща даже лично не была знакома с такой близкой подругой дочери и фактически видела её впервые в жизни?       Центром внимания оставалась пациентка с инфарктом, поэтому весь фокус по-прежнему был обращён на неё. Лечащие врачи вскоре ушли, порекомендовав напоследок посетителям не сильно задерживаться, ибо больной нужен покой. Пока женщины беседовали между собой, Марина вновь и вновь ловила на себе взгляд Даны — то пытливый и проницательный, то отсутствующий, потерянный, то быстрый, настороженно-лукавый. И, перехватив один из таких же от Марины, Дана повела головой в сторону, приглашая к разговору наедине. Та слабо кивнула. К чему строить из себя недотрог? Они нуждались в контакте, как растения — в воде, как всё живое — в солнце. По молчаливому согласию, выйдя из палаты, прошли по тускло-освещённому, тёмному коридору мимо одинаковых дверей и пустых стен неопределённого цвета. Старинное тёмно-жёлтое здание больницы было заново оштукатурено и покрашено, но всё равно навевало уныние. В поисках свободной комнаты, хоть какой-нибудь ниши, нашли что-то похожее на балкон. Закрытый. Видимо, курилка, что было очень кстати, ибо в Марине зудело желание выкурить хоть одну сигарету. Привычку снимать напряжение таким образом она окончательно переняла от своей французской подруги, которая утверждала, кроме всего прочего, что «Марина курящая — это отдельный вид искусства».       В маленькой комнатушке ничего не было, кроме большого окна. Застойный воздух отдавал старой, пыльной бумагой, тишина шуршала обоями. Идеальное помещение для размышлений, потому что глаза и уши тут отключались. Оказавшись в некотором подобии изоляции, Марина сразу же открыла окно, прикурила лёгким, похожим на росчерк пера движением руки и выдохнула первый дым, словно он ей был и не нужен.       Молчание чуть затянулось, потому что никто не хотел говорить первой. Многое легче передать молчанием, это ведь тоже язык, пусть без лексики и синтаксиса, и он не меньше, чем громкие слова, может выразить состояние.       Дана следила за завесой табачного облака, которое медленно плыло в её сторону. И когда оно доплыло и коснулось лица, поморщилась.       — Одна сигарета сокращает жизнь примерно на пятнадцать минут… — хрипло произнесла Марина, наблюдая, как Дана отмахивается от дыма.       — Вот именно.       — …лошади.       В окне туман ли или мелкий дождь, или зимнее небо опускалось на землю и припадало к груди сырой влагой и вливало туда свой тоскливый холод. Дана, перестав суетиться, застыла на секунду и вдруг улыбнулась в ответ своей девичьей улыбкой — такой до боли знакомой, что Марина, опалённая какими-то мягкими лучами, тоже улыбнулась, но потом отвернулась, продолжая курить.       Тихим, осторожным шагом, словно по льду, Дана приблизилась к ней. Рассматривая, всё открывала заново, словно Марина приехала после годичной командировки. Тонкие, хрупкие плечи, женственно уходящие вниз, на руки. Хотелось положить на них ладони и опустить вниз, запутаться в распущенных волосах, обнять, словно ничего их не разъединяло снова. Ничего не нужно было — только уткнуться ей в шею. Всё внутри сжималось от мучительного трепета. Но Дана опасалась показать, насколько истомилась, точно перед ней находился оголённый высоковольтный провод в дождливую погоду.       — Держи, — протянула на ладони серёжку. — Ты забыла у меня.       — Думала, потеряла.       — Расстроилась?       Вопрос прозвучал полузапальчиво-полуробко. Марина грустно усмехнулась: Дана это поняла по особому, какому-то булькающему тембру, словно её голос пропустили сквозь воду. Марина немного помедлила и, достав из сумки вторую серёжку, надела обе и заправила волосы за уши.       — Конечно, это мои любимые серёжки.       Дана затеребила жакет, бегая пальцами по плотной ткани. Они коснулись последней пуговицы, которая с готовностью расстегнулась, слегка приоткрыв грудь. В ложбинке дразняще блеснул кулон на серебряной цепочке. Они столько друг другу подарили, стольким уже обменялись, что было невозможно определить, что кому принадлежит.       — А это моя любимая подвеска… — сказала тихо и добавила следом: — А если бы тётя Ира не заболела, мы что, не увиделись бы?       — Тётя Ира здесь из-за меня во многом.       — В каком смысле?       — Папаша мой, карьерист, раньше времени воспользовался будущими родственными связями.       — Так ты всё-таки?.. — Голос Даны аж просел от удивления.       — Нет, конечно нет.       — Тогда что же?       — А ничего, — пожала плечами Марина. — Я их обманула с Аликом: пообещала, что вернусь, а сама останусь работать там, пока предлагают. С ними надо их же собственными методами — хитростью и подлостью. Пусть ждут, пока не поседеют. — Она помолчала с секунду и добавила: — И всё официально. Без скандалов в печати. Ирине Николаевне хватает проблем.       Голос её звучал отчуждённо и безмятежно. И от этого тона Дана чувствовала, как странная и сладкая боль сводит скулы, уходит на переносицу и докатывается до глаз. Хотелось расплакаться. То, что Марина говорила, совпадало с тем, что думала с опаской и сама Дана. Её охватили тоска и чувство утраты, и это было невыносимо.       — У тебя здесь есть всё… — запнулась, проглатывая ком в горле. — Зачем уезжать, я не понимаю. Наполненная, интересная жизнь, работа, друзья… Я.       Марина на секунду обернулась, задержав сигарету у самых губ, посмотрела на неё так, будто видела впервые, и снова усмехнулась, хотя голубые глаза её влажно блестели.       — Так правильно говорят: всё имеет своё начало, расцвет и конец. Работа, дружба или любовь. Работа моя здесь окончена. Я дошла до потолка, пробить который невозможно. Только, может, выйдя замуж за сына министра. Увольте. — Она вытянула перед собой руки в презрительном жесте, развела их в стороны и уронила. — Дружбы как таковой ни с кем не было. Знаешь, что мне подружки, так называемые, говорят? Говорят, мол, иди за Алика. Дура, кому ты нужна будешь ещё через пяток лет? — Марина зло хохотнула. — Любовь… Ну вот она, стоит, а какой толк?       — Не говори так…       — Видимо, для нас это понятие имеет разный смысл. Для меня — если уж любить, то быть вместе, а не порознь в разных семьях. А для тебя — всё это, видимо, не так серьёзно. Зато удобно, приятно. Живёшь себе аж две жизни и ни о чём не тужишь. Тебе вот ребят хороших рожать да о мужике своём заботиться, чтобы его из дома никуда на сторону не поманило… Как тебя саму. — Она устало облокотилась о подоконник и опустила голову. — Я почти отказалась. И в Польше могла остаться по приглашению и не возвращаться. Стоило бы… Тогда к этому моменту мы бы уже и забыли друг о друге, по крайней мере, ты обо мне, как о каком-то помутнении рассудка, да? И всё бы встало на свои места. Вот и встанет.       — Как ты можешь так… — огорчённо произнесла Дана ей в спину. — Быть такой… Ледяной. Как будто то, что было, то, что есть, не имеет значения!       — А что было-то? Всё — иллюзия, игры. Я не хочу больше, не хочу прятаться.       — Разве я хочу?!       — А я не знаю, чего ты хочешь. — Марина обернулась, и глаза её потемнели, а в самой глубине их металлически заблестело. — Без понятия! Это единственное, чего я так и не поняла. Говоришь, что любишь, что не можешь без меня, а когда я предлагаю выход — отказываешься.       — То, что ты предлагаешь, не выход.       — И тем не менее…        Сигарета была выкурена. И дым рассеялся, почему-то не оставив своего ядовитого духа.       — Раньше будущее означало только хорошее… В будущем я ждала удачи, премии, отпуска, поездки, встреч с тобой… Это будущее кончилось, перестало существовать, как только я наконец поняла, что для тебя ничего не изменится… — голос Марины медленно сникал, словно выдыхаясь, — придётся выдумать другое.       Гия вернулся в палату к Ирине Николаевне. Та мирно спала, все ушли. Он вышел в приёмную, думая, что Дана может быть ещё в больнице, но не обнаружил её и там. Огляделся — было тихо, мирно и покойно, поэтому, воспользовавшись минуткой, решил выкурить сигарету. Идя по коридору, мимо табличек лечебного сектора, он услышал в конце приглушённые голоса и узнал в одном из них родной. Ускорив шаг, подошёл к двери, та была не прикрыта, но заходить не стал — увидел рядом с Даной Марину. Они разговаривали. Марина опиралась на подоконник, скрестив руки и ноги, а Дана что-то ей объясняла. Или спрашивала. Лицо её было напряжённым, взволнованным и, против обыкновения, очень эмоциональным.       — Видишь, я не упала в обморок оттого, что кто-то ещё в курсе, — послышалось из комнаты в отрыве от предыдущей реплики.       — В час по чайной ложке… И на том спасибо. Что, поженимся теперь?       — Господи, ну откуда ты такая взялась? «Не хочу, не буду». Как маленькая… А мы с тобой ведь взрослые уже…       Лёгкий, почти комариный укол пришёлся куда-то в грудь, в левую половину. Гия смотрел на них не моргая и прислушивался, стараясь не дышать. Расстояние не позволяло ясно расслышать слова, но что-то в их поведении было необычно, что-то было не так. Слишком интимно, слишком близко. Подруги так не общаются. И Дана не бывает такой просяще-требовательной.       — Дай мне ещё немного времени. Хватит давить. Я что-нибудь придумаю.       — Не придумаешь.       — Марина, ну пожалуйста… Ну я очень тебя прошу…       Дана говорила что-то ещё, но уже совсем ничего не было слышно, потому что она перешла на шёпот, подойдя вплотную, что-то выговаривая и доказывая, пытаясь поймать упрямый взгляд.       Лицо Марины не выражало ни огорчения, ни обиды, а тем более злобы. Оно было чуть-чуть смазано грустной усмешкой, которую кто-то невидимый вдруг стёр, когда Дана коснулась её щеки и затем порывисто поцеловала долгим поцелуем в губы.       Гия от неожиданности сломал в руке папиросу и выронил её.       В голове, помимо беспомощного изумления, стучало: «Меня она так не целует, так на меня не смотрит. И никогда не смотрела. И не просила ни о чём так…»       Вмешаться, что ли? Разнять их, оторвать друг от друга? Чёрт возьми, ведь жену уводят! Так почему же руки застыли в карманах, как запутались?       Руки Марины висели безвольными плетьми, она сжимала пальцы в кулаки и разжимала снова, обуреваемая сомнениями, словно стараясь сдержаться. Но всё-таки сдалась под отчаянным напором, обхватила талию его жены кольцом рук и так по-собственнически, как будто делала это тысячу тысяч раз, развернула и прижала к стене. Теперь видны были только руки Даны, зарывшиеся ей в волосы, отведшие их назад и высветившие обручальное колечко на безымянном пальце и те самые бирюзовые серёжки, которые он нашёл у них дома.       Гия отшатнулся. Не было сил смотреть дальше.       Если бы это был мужчина, в объятиях которых жена так млела, он бы действовал решительнее — конечно бы, вмешался. Набил морду, скрутил руки, уничтожил. Но здесь…       В эту минуту можно было умереть, потому что голова закружилась и сил уже никаких не было, чтобы даже стоять на ногах, — они начали подкашиваться.       Его Дана, у которой ясный и чистейший взгляд, волосы и кожа. Когда она серьёзна, то кажется, что вот-вот улыбнётся своей девичьей улыбкой. Когда улыбается, то кажется, что вот-вот станет серьёзной. Его Дана… Красивых женщин больше, чем стульев, но ему никогда не была нужна никакая другая.       В одно несчастное мгновение все её поступки, мелкие и покрупнее, которым он не придавал значения, все её слова, сказанные прямо или брошенные вскользь, вдруг приобрели смысл, выстроились в чёткую линию, как солдаты по приказу.       Она ему изменяла. Долго. Осознанно. И хватило смелости делать это у него под носом, в его доме. И не только, а ещё и на работе.       Зрение приобрело какое-то непереносимое искажение. Гия посмотрел снова, но казалось, что ему только видится. Торопливость. Страх быть застигнутыми делал их объятия страстными, ни на что не похожими. Неужели они не понимали, что это рискованно и что всё может плохо кончиться? Или именно это и оправдывало ту поспешность, с которой Дана обнимала и целовала. Другую. Женщину.       На краю пропасти нет времени для церемоний.       А потом ему казалось, что двигается не он, понимает не сознание, а его тело, которое шло и шло вперёд, почти бежало — подальше.       Порывисто, но нехотя Марина высвободилась из плена, в котором осталась бы навсегда. Сняла руки со своей шеи и отодвинула Дану от себя. В глазах сверкнули блики света, когда она вновь взглянула на серое небо в окне, делая их ещё более прозрачными. По щеке скатилась слеза — одна-единственная, но такая тяжёлая, что, казалось, должна была стукнуть, упав на пол.       — Мы либо будем вместе. Без условий. Вместе, понимаешь? Здесь или там, всё равно. Либо не будем. Выбор за тобой.