Пропущенная нота

      Сумерки уже намекали о себе потускневшим воздухом, но ещё не совсем стемнело, когда Дана вернулась домой. Отворяя дверь, она мечтала, чтобы в квартире никого не оказалось — хоть бы немного времени, чтобы побыть одной и всласть пожалеть себя, — но в переднюю падал слабый свет из комнаты, а это значило, что Гия тоже вернулся с работы.       Дана долго вытирала ноги о коврик, вешала ключи. Медленно раздевалась в передней — стягивала перчатки, расстёгивала шубу, складывала кашне. Посматривала в зеркало — лицо было бледно, чуть розовело на щеках от мороза, нежная немецкая помада придавала губам влажный и какой-то свежий, девический блеск. Глаза в обрамлении длинных загнутых ресниц устало опущены. «Анна Каренина — ни дать ни взять, хоть прямо сейчас под поезд».       После тяжёлого разговора стена в два человеческих роста, что заслоняла собой будущее, раздвинулась, растворилась, рассыпалась, если угодно. Дана уже видела, как наступает другая жизнь — для неё другая. И эта другая жизнь будет уже не жизнью — впереди простиралась пустыня. Мучительные дни, которые отныне будут длиться без конца. Какие там дни — месяцы и годы… Или можно будет считать это возвращением к истокам? Когда не было ничего, лишь покорное следование течению. Совершенно безрадостное и пресное. Тогда она этого не понимала. Теперь же всё остановится, замрёт, из кино сделают фото, все кругом встанут, навеки окаменев, и ничего больше не будет. Будет лишь пусто и некуда деваться.       После того как Марина в очередной раз ушла, оставив её разрываться между правильным и нужным, Дана, плохо видя перед собой, слегка шаткой походкой направилась к палате Ирины Николаевны и остановилась в дверях, запахивая медицинский халат. Пришла туда без планов, без цели и без мыслей. Не могла и не хотела никуда больше идти — на работе оформлен отгул на вторую половину дня, пациенты, благо не тяжёлые, перенесены дальше на неделе. Домой? А что там делать, кроме домашних дел?       Ненароком, а может быть, и специально — по крайней мере, некоторого рода мрачное злорадство сквозило в каждом её слове — Марина обронила, что тётя Ира уже давно обо всём знает. О них знает. Переживает, мол, интересуется. Ни на секунду не осуждает. Когда Марина сказала это, Дане показалось, что горячая волна плеснула ей в лицо. Но обстоятельства были реальны, и сопротивляться им было несколько поздно. Может, именно поэтому палата в кардиологическом отделении была единственным местом, куда подсознательно потянуло. Снискать понимания ли? Покаяться? Спросить совета? Но как можно открыто говорить о таком даже с очень близким человеком? Дана не представляла, но всё равно шла. Даже если ничего не выйдет, проведать тётю перед уходом не помешает.       — Я не сплю, Данчик, заходи. — Ирина Николаевна лежала на боку, подложив под голову рыхлый белый локоть, выглядывающий из рукава больничной пижамы, и смотрела ласково, следила за каждым движением. — Притворяюсь. А то приходится терпеть участковую медсестру, отрицать головную боль, чтобы не глотать какие-то ненужные таблетки. Она такая толстая и добрая, что невозможно отказать.       — Ну и как вы себя чувствуете?       — Да нормально чувствую. Вот честно! Будто и не было ничего. — Ирина Николаевна демонстративно бодро присела и, пыхтя, взбила позади себя подушку, чтобы прислониться. — Ты заходи уже, чего топчешься? Я думала, ушли все. — Она приглашающе махнула рукой.       — Так уж и не было! — с шутливым упрёком сказала Дана и, переступив порог, аккуратно прикрыла за собой дверь. — Теперь совсем по-другому вы должны относиться к своему сердцу и здоровью.       — Да буду я, буду! В больнице, знаешь ли, мало удовольствия лежать без дела, как мумия. Ой! Если и помирать, то от нахождения в реанимации! — воскликнула ректор и вся дёрнулась от неприятных воспоминаний. — Лежишь вся в трубках — ни двинуться, ни встать, в туалет даже не пускают. Холодно. Пыточная камера, не меньше, — похлопала ладонью по покрывалу, приглашая Дану сесть рядом.       Дана слабо улыбалась, слушая причитания Ирины Николаевны. Подошла, взяла из ящика тумбочки тонометр и, усевшись сбоку на койке, надела стетоскоп.       — Ручку, пожалуйста, — попросила с особой теплотой.       — Да мерили мне сегодня уже, — проворчала ректор, но руку послушно вытянула. — Культурно-бытового назначения процедура.       Дана попросила её помолчать во время измерения давления и надела манжету на полное мягкое предплечье. Приложила диск к внутреннему сгибу локтя и принялась давить на грушу, внимательно затем вглядываясь в циферблат и отсчитывая удары.       — Сто двадцать на восемьдесят, — удовлетворённо кивнула и аккуратно сняла аппарат.       — Ну врач, не могу. Вчера только косички тебе плела в школу… — с горделивостью родителя прокомментировала Ирина Николаевна её манипуляции и серьёзное лицо. — Ну и чего ты тут ходишь, бродишь? Грустная вон. Я вообще-то не при смерти уже. Аль не из-за того хандришь?       — Вам бы только штуки шутить, тёть Ир… Голова разболелась что-то. Может, принять таблетку вместо вас?       — Может, и принять, вот она — на блюдце дожидается. Только вряд ли это поможет, — глубокомысленно изрекла Ирина Николаевна. — Если у человека одна мысль, две мысли или три, то он ясен, как невеста в фате. И голова не болит. А если у человека много мыслей? Среди них естественным образом возникает противоречие. И головная боль.       — Вы философ, — усмехнулась Дана, складывая тонометр обратно в кожаный мешочек.       — Какой там философ! — засмеялась Ирина Николаевна, впрочем не очень весело.— Так… Философствуем помаленьку… Общедоступное удовольствие, так сказать.       Они немного поговорили о том и о сём: о лечении, о пенсии, о новых спектаклях, на которые обязательно следует сходить, когда Ирина Николаевна поправится.       Вскоре молоденькая медсестра принесла на подносе фарфоровый чайник, чашки и две тарелочки — с пастилой и сушками. Высокий статус пациентки предполагал особый уход. Отсюда и отсутствие соседей в палате, и регулярная подпитка между основными приёмами пищи, в виде разрешённых вкусностей, чтобы не было скучно. Дана смотрела на медсестру, пока та расставляла посуду на тумбочке и наливала чай, и любовалась лёгкостью и ладностью её движений.       — Любите чай? — улыбнулась девушка. — Этот составлен из трёх сортов. Я сама завариваю.       Чай был горячим, ароматным, через его золотистую толщу просвечивал зелёный трилистник, нарисованный на дне чашки.       — Трилистник, девочки, — это символ гармонии и счастья, — констатировала Ирина Николаевна словно в продолжение Даниных мыслей, — Юлька знает чего и как.       — Очень вкусный и необычный, — сказала Дана, отпив глоток. «Марине бы понравился», — вдруг подумалось, хоть та и предпочитала крепче и чернее.       — Рецепт — моя тайна, — хитро прищурилась Юля, темноволосая и темноглазая, симпатичная. Большие дерзковатые глаза, ниточки разлётных бровей, вспухшие губки, ровненький румянец. На секунду Дане ещё подумалось: смотрит ли она потому, что смотрит та, или потому, что придётся всю жизнь молча и исподтишка смотреть так на девушек и думать и гадать, как могло бы быть? Или представлять Марину на месте этих других девушек. И как долго в теории такое мучение может продлиться?       — На здоровье.       Юлия вышла из палаты, а Ирина Николаевна всё продолжала хохмить, рассчитывая, что Дана проникнется её хорошим настроением, но, к её удивлению, та почти не реагировала, вся поглощённая своими мыслями. Юмор пролетал мимо её ушей, ничего не задевая.       — Угораздило же тебя, дочка, вляпаться, — вдруг сказала Ирина Николаевна серьёзно.       Дана потягивала чай, как-то спрятавшись за чашку и потупив глаза. Не ответила, будто неожиданно проглотила что-то несъедобное.       — И не упрекнуть ведь…       — Тётя Ира… — сказала тихо, вся против воли почему-то заливаясь краской, как в юности, — от щёк, через шею, на грудь. Даже неприлично в её возрасте так краснеть — можно бог знает что подумать.       — Многие как раз поймут и нисколечко не осудят. — Ирина Николаевна шумно отпила из своей чашки, чтобы получилась пауза, необходимая для продолжения, как антракт для спектакля. — Маринку все обожают, хоть и побаиваются, всю такую раскованную, рисковую. В джинсах, джерсях и замшах. Хотя при чём тут это? Просто есть люди как планеты — светящие отражённым светом. И есть люди как звёзды — у них собственный свет. Ты, может, и не виновата — полетела на этот свет и обожглась. Смелая зато.       Торопливый жар вдруг снова вернулся к Дане, а потом как-то скатился через всё тело на паркет. Какая-то влажная слабость полилась с серого неба в форточку, обволакивая её тело и обессиливая. И ничего не осталось: ни рук, ни ног, ни гулко стучащего сердца. Только осознание, что тайное стало явным. Неужели все карты можно так просто раскрыть и не моргнув легко озвучить?       — Какое — «смелая»! Типичная баба — трусиха и эгоистка, — всхлипнула Дана.       — А что есть баба? Женщина. А женщина? Не больше, чем девочка, ставшая женственной. — Ирина Николаевна потянулась к ней и приобняла за плечи. — Ну расскажи мне, о чём же ты думаешь так тяжело? Вот на что тебе тётя? Сама же говорила.       Оказавшись в уютных, почти материнских объятиях, Дана вся как-то размякла. Теплота легонько стукнула в грудь, она почувствовала даже, что легко могла бы заснуть, и подумала: «Хорошо, чтобы вот так всё и кончилось, и не проснуться».       — Вот стала врачом с высшим образованием… — Дана воззрилась на потолок и через тягучую минуту, сдавшись, продолжила: — А со временем и солидной дамой. Может, с изыском даже. Высшее образование… Специальность… Врач. А при чём тут образование и профессия? Если главного не дано? Совести. — Выговорившись, прикрывшись платочком, она прижала кулаки к глазам и заплакала тихо — для себя, заглатывая горечь обиды.       Ленточка, которой были перевязаны волосы, по-собачьи уловив состояние хозяйки, безвольно развязалась и выпустила волосы на свободу, утопив в них её грудь и плечи.       — Нет-нет, дорогуша, и в бессовестности тебя не обвинить. Видит бог, Гиичка — замечательный человек. Всегда напоминал Серёжку моего покойного. Тот был инженер. Добродушный, непринуждённый. Удивительный просто.       — Тёть Ир, неужели за столько лет никого другого не появилось у вас? — пробубнила Дана, не отнимая от рук лица.       — Ну как не появилось? — На лице женщины едва заметно проступил румянец, сквозь опущенные ресницы мелькнул смешливый огонёк. — Бывал флирт: я нравилась — мне нравились. Но всё как-то обыкновенно, неинтересно. Сердцу ведь не прикажешь. Так и не полюбила никого. А тем, кто любит искренне, завидую и болею душой.       — А вот мне придётся приказать, что же делать?.. — Дана прикусила ленту, так идущую к её волосам, и снова всхлипнула.       — Конечно… Куда похвальнее жениться и жить спокойно в атмосфере всеобщего уважения, чем испытать удар любовной молнии в сто десять вольт, так обожаемой писателями и кинодельцами… — Налёт книжности в речи Ирины Николаевны никогда не мешал: такой уж она человек — из высшего мира, ни на кого не похожий. Её хотелось слушать, черпать мудрость, и казалось, она знает ответы на все вопросы, даже такие необычные и опасные.       — Данчик, чем дольше живу, тем меньше говорить хочется. Но скажу, хоть решение и твоё. Жизнь, она вертится колесом, то и дело вступают новые заботы, и ты в этом колесе — как белка: скачешь и скачешь, бежишь и бежишь… А там, смотришь — и прошла жизнь-то. Постой, погляди, обернись: ты ведь не жил даже. А уже всё. — Ирина Николаевна смешно пожала плечами.       — На роду мне это и написано.       — Всё очень удобно складывается, если идти по твоему плану. Марина — девочка с камушком внутри. Несмотря на природную одарённость, всё здесь ей даётся с трудом. Как будто кто-то проклял. Не может найти себе места. Но её ждут там — там будет лучше. Даже я это понимаю.       — Будет. В компании этой лягушатницы…       Ирина Николаевна рассмеялась, и Дана в очередной раз упрекнула себя в резкости. Ну не могла она сдержаться, когда дело касалось этой Анн Марсо. Дана никогда ни о ком не говорила плохо, почти не сплетничала, не выискивала в других недостатков, но ревность — болезненная, женская, не упускала возможности прыснуть в ней жгучим ядом.       Отсмеявшись, ректор продолжила:       — Так вот, даже я понимаю и отпускаю, хотя то будет ужасная потеря для всего нашего музыкального мира. Она уедет, и всё забудется… Забудется ведь? — высказала робкое предположение.       — Даже если не забудется? Разве есть какой-то выход? Марина меня с собой зовёт, но это ведь совершеннейший бред. С самого начала у нас не было никаких вариантов. Я должна была быть умнее, я во всём виновата!       Дана окончательно отпустила себя и разрыдалась в голос, с каждой секундой всё яснее понимая, что всё действительно закончилось. Она не сможет позвонить Марине и сказать, каков её выбор. Не сможет снова искать и глушить их споры в поцелуях. Она просто промолчит, и Марина сама всё поймёт. Да она уже всё давно поняла и была права.       Пока плакала, перед глазами плыли картины. Как Марина взяла её за руку, что сказала… Как покачнулись стены и вся вселенная, когда впервые поцеловала.       — Данчик, выход всегда есть. Ты сможешь жить дальше. Вопрос только в том, хочешь ли?       — Должна, тётя Ира. — Дана успокоилась и, вытерев со щёк слёзы, выпрямилась. Повернулась к окну — нестерпимо захотелось глянуть на улицу. Там было всё в порядке. И с домами, и с транспортом, и с пешеходами. Остатки мёда растаяли в её глазах. Мягкие черты лица окаменели после этих слов.