Пропущенная нота

      Марина предстала, в чём была: в халате и тюрбане, сооружённом из мокрого полотенца. Сперва дёрнулась, собираясь прикрыться, а потом словно передумала и, не стыдясь, отошла в сторону, чтобы впустить неожиданного гостя в квартиру. Как раз в этот момент по лестнице, тяжело вздыхая, медленно поднималась пожилая соседка сверху с двумя авоськами в руках. Став невольной свидетельницей немой сцены на пороге, она застыла с занесённой над ступенькой ногой и неодобрительно покачала головой. Но быстро опомнилась под сверлящим взглядом Марины и припустила гораздо бодрее, чем раньше.       Гия вошёл и, потоптавшись, собрался было снять обувь, но Марина небрежно обронила:       — Не разувайтесь, проходите, — и с глухим стуком закрыла дверь.       Гия спорить не стал, снял и перебросил пальто через руку и двинулся вперёд.       Они прошли в комнату, Марина зашуршала ладонью по стене, отыскивая выключатель. Было прохладно, форточка открыта, и занавеска вздута ветром. По оголённой коже пробежался холодок. Шея и плечи слегка порозовели.       — Чай, кофе? — деловито поинтересовалась Марина.       — Кофе.       — С молоком?       — Чёрный, без сахара.       — Может, с лимоном?       — Нет, спасибо.       — Понимаю, вкус должен оставаться первозданным… — Она попыталась улыбнуться.       Гия скользнул взглядом по её коленям, и Марина, проследив за его глазами, сказала невозмутимо, будто её ничего тут не касалось:       — Извините. Я должна переодеться.       Войдя в спальню, она тут же скинула с себя халат и полотенце и прошла к шкафу. Достала оттуда светлое домашнее платье с короткими рукавами и быстро надела через голову. Расчёсывая перед зеркалом волосы, не замечала, как выдирала целые пучки. Вроде бы и не волновалась, но пропало едва найденное то ли спокойствие, то ли смирение. Сразу по-другому обернулся тихий и тоскливый вечер — иначе засветила люстра, иначе затускнели книжные корешки на стенах и совсем лишними глянулись разбросанные местами вещи, которые она планировала забрать в поездку.       Гия сидел в той же позе, в какой Марина его оставила, — смирно, симметрично, как статуя фараона, одной рукой держа на коленях вертикально портфель и другой постукивая по скатерти зажигалкой. Смотрел прямо перед собой, широко и неподвижно, как смотрят, когда не видят. Когда думают, отрешившись от всего. На нём был серый твидовый пиджак, вишнёвый пуловер и рубашка — кипенно-белая и хрусткая, как капустка.       «Хорошо она за ним смотрит», — подумалось с досадой.       Образ вежливого и предупредительного доктора портила лишь глубокая, как врубленная, морщина между бровей. Гия иногда поправлял очки, которые всё стремились съехать на кончик носа, но потом снял их и стал протирать так сильно, будто полировал. Прошла минута, другая, а Гия всё тёр и тёр — стёкла бы потоньшали, будь его платок абразивным.       Марина молча поставила перед ним мраморную пепельницу и отправилась на кухню. Вернулась с подносом. Посуда не к месту весело зазвякала в тишине. Ловкие руки искусно расставили тарелки, положили в середину стола вазочку с конфетами. Гия отмер от своей задумчивости, когда Марина протянула ему пузатую чашечку нарядного синего фарфора, и легонько кивнул. Она опустилась на стул напротив — прямо, как опустилась бы женщина с корзиной на голове. Отпила из своей чашки двумя-тремя обжигающими глотками. Напиток растёкся по телу, стремясь успокоить. Остаток проглотила почти залпом. Как сутки не пила. Желудок отозвался прокалывающей болью — обожгла.       Зачем он пришёл?       Она догадывалась. Вернее, сказать — предполагала обширно, а сузить до определённых версий пока не могла. Предпочитала выждать. Да и что сказать человеку, жену которого она только что вспоминала обнажённой в его же собственной постели? Оставалось выбрать тактикой равнодушную любезность. И быстро ориентироваться для любого возможного развития событий.       Гия достал сигарету, приготовил зажигалку и всё молчал, и молчал. Марина даже не поняла, сколько они так просидели, — показалось, что целый час.       Нет такого камня, который не источила бы капля. А нервы мягче.       Она потеребила пальцами обёртку от конфеты, на которой был изображён верблюд в пустыне, вытянула затем свои длинные ноги и придвинула к себе синюю пластмассовую вазу с букетиком ноготков, которые купила мама. Оранжевые цветы пахли совсем не изысканно. Начала задумчиво обрывать лепестки. Влажные ещё волосы лезли в глаза, и время от времени она откидывала их дугообразным движением головы — как крылом взмахивала.       Кофе тем временем кончился. И кончилась первая стадия этого странного, ненормального и нетипичного визита, за которой должна была идти следующая, уже иного значения. Но между ними всегда бывает пауза.       Марина, потеряв терпение, подняла наконец голову и посмотрела на Гию взглядом крепким и требующим. Открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Гия опередил её тихим:       — Что-то ты сделала с ней… — покачал головой и продолжил протирать очки теперь уже медленно и устало, рассматривая на свет выгнутые стёкла. — Приворожила, что ли, я не знаю…       Марина откинулась обратно на спинку стула. «Без прелюдий, сразу к делу. Хорошо».       — Я долго думал, пытался понять, — продолжил он едва слышным низким голосом, — что семью-то губит? Однообразие, наверное. День за днём и год за годом одно и то же. Будни то есть… Но мы же хорошо жили. По крайней мере, мне так казалось. Вроде всё есть: здоровье, молодость, специальность, деньги… А чего-то всё-таки не хватало. Я думал — детей, а оказывается…       Плечи его провисали вслед за словами, глаза делались узкими и недобрыми. Гия посматривал на Марину сбоку и мял пальцами сигарету. От неё ещё и пахло какими-то знакомыми духами. Почти неуловимый запах тончайшего парфюма, который обычно берегут для театра, и он никак не мог распознать: то ли томный ландыш, то ли клейкая тополиная почка, а то ли просто скошенная трава, как из летнего сквера. Какая-то смутная ассоциация заняла его мысли. Он сидел, озираясь с беспомощностью человека, хотевшего что-то вспомнить. И внезапно вспомнилось: как запыхаясь, Дана влетала домой, поздними вечерами, раздевалась, и всю прихожую обдавало именно этим, невпопад летним ароматом.       Гия положил на скатерть большие, жёсткие руки и сжал их в кулаки, взглядом упёршись в кулон, такой же, как у Даны, из плавленого янтаря, который подсолнухом желтел на белой коже. А может, это и есть её кулон.       «Потеряла», — эхом прозвучал невинный голос из воспоминаний.       — По-хорошему это я должна была к вам прийти и всё объяснить… — сказала вдруг Марина. Вернее, утвердила, как что-то само собой разумеющееся, без предисловий и нервных отрицаний. Как чихнула в горах — и спровоцировала лавину. В Гие в тот самый миг умерла последняя надежда, что всё это некая ошибка, розыгрыш или, в конце концов, сюрреалистический сон, от которого можно избавиться, проснувшись.       Резко, что есть мочи, он стукнул кулаками по столу — так, что ваза с цветами пошатнулась, а из недопитой чашки выплеснулся кофе.       — Что, что бы ты мне объяснила, а?! — взревел он. — «По-хорошему!» По-хорошему ты не должна была с замужней связываться!       Марина вздрогнула от неожиданности и предупредительно отодвинулась. В горле запершило, она глядела на него не мигая, в ожидании, что он сейчас вскачет и всё станет плохо. Посмотрела на угол стола, оторвавшись на миг от его лица, — не посмотрела, а как-то моргнула в ту сторону. «Если что, придётся защищаться пепельницей». Даже представила, как город облетает криминальная новость: «Мужчина убил женщину в её собственной квартире», — так налились злостью его глаза. Хотя вряд ли бы кто-то догадался или узнал, что произошло в действительности. Может, он свою обнаглевшую любовницу решил приструнить. По телевизору как раз шла экранизация «Американской трагедии».       Но Марина не умом, а ощущениями определила, что Гия не сделает ничего плохого. Хотя мог бы раздавить её одной рукой. Нет, не станет — следовательно, она сильнее.       — И не стыдно тебе? Сидишь тут, хлопаешь глазами. Что ты с ней сделала, а?! Чего наобещала? Отвечай, чёрт тебя дери!       Грубый голос, яростный взгляд. Гия рассчитывал, может, что Марина испугается его крика и огромной тени, которая нависнет над ней, если он встанет. Он уже и готов был встать, и уже вставал с желанием сокрушить. Взглядом хотел выжечь ей глаза, губами — выбрать слова покрепче, дыханием — вынести Марину из квартиры куда подальше. Но Марина хладнокровно держалась и не поднялась со стула, когда он подошёл. Она сидела очень прямо, обеими руками сжимая лепесток, сорванный с цветка. Сжимала, чтобы Гия не заметил их дрожи.       Он обошёл стол и подступил к ней на негнущихся ногах, сдерживая своё напряжённое тело, будто оно могло сорваться и куда-то броситься. Схватился за спинку стула, согнулся и наплыл чуть не вплотную на её лицо. Марина отпрянула, но спинка стула далеко не пустила. Он увидел в её глазах насторожённость — значит, понимает, насколько ему не по себе.       Отчётливо, как робот, металлически рубленным голосом Гия сказал, дрожа от ненависти:       — Будь ты мужчиной, об стену бы размазал. — Он почти касался своим носом кончика её носа, рассматривая с ног до головы. — Повезло вам обеим, что я не свинья и хорошо воспитан. Убил бы, клянусь.       — Здесь не состязания по борьбе, Гия. Отойдите от меня, — сказала Марина, не узнавая своего голоса.       Он резко вскинул голову и сразу упёрся в тягуче-холодный, медленный взгляд прозрачных глаз. Злость, как и всякое полнокровное чувство, застлала его разум. Однако вспышка угасла так же быстро, как возникла. На лице лишь застыла болезненная гримаса, словно высохла на задубевших скулах. Гия отвернулся и отошёл. Марине подумалось, что, если бы они были на улице, он непременно бы сплюнул.       Большой, немного сконфуженный своей несдержанностью, с опущенными руками, он мешковато и нервно стал прохаживаться по комнате. Закурил наконец свою измятую сигарету, раз пять безуспешно щёлкнув зажигалкой. Внимательно посмотрел на неё и снова отвернулся, свободной рукой приглаживая жёсткие волосы, похожие на чуть завитую металлическую стружку.       На потолке хаотично двигались тени, создаваемые фарами автомобилей на улице, и, чтобы отвлечь себя и успокоить сердцебиение, Марина сосредоточилась на них.       Злость есть чувство здоровое, она понимала его. Слишком хорошо, и даже не осуждала. И даже молча приняла бы любые, самые бранные слова, которыми бы Данин муж мог обозвать её в своём порыве.       Странное чувство — полностью осознавать свою неправоту. Странная готовность принять за неё наказание, хоть и отложенное.       Когда именно внутренние весы, на одной чаше которых лежала пресловутая порядочность, а на другой — безумная, всепоглощающая любовь, дрогнули и пришли в движение? И как потом, с течением времени, вторая чаша становилась всё тяжелее и всё настойчивее тянула вниз? За время их с Даной отношений Марина испытала, казалось, всю гамму эмоций, на которую только способен слепо влюблённый человек. А ещё постоянно чувствовала себя похожей на большую марионетку, которую дёргает за ниточки капризный и вредный ребёнок. Но не жалела ни об одной проведённой в этой сказке секунде. Единственное, всегда понимала, что пока Дана не скажет и не сделает иначе, — это Марина лишняя. И от неё в этом смысле, увы, ничего не зависело.       — Вот что, что в тебе такого, что она так убивается? — спросил Гия, вернув себе подобие самообладания.       Микроскопическая плёнка презрения в этом вопросе была не более чем лукавством. Он видел, что «такого». И подавлял в себе предательское понимание. Не его типаж, но универсальные элементы, которые, наверное, понятны и привлекательны для всех, заслоняли собой кипучую неприязнь. Осиная талия, нежная кожа, тонкие кисти, чувственные губы, благородное лицо и острый взгляд — глаза смелые и светлые, как вода. Не зная подноготной, можно было бы принять её утончённую серьёзность за знак высшей душевной и нравственной организации. А оказалось всё это, наоборот, безнравственной дезорганизацией и полным моральным разложением. Нагловатая красуля, верно, переживала его появление. Но как-то по-другому. И это «другое» явно никак не трогало её совесть.       «Вот-вот, её не мучит совесть! А должна, на бессовестную она не похожа. Тогда что же она переживает?»       Да, было на что запасть. Зачем отрицать очевидное? Любому своему другу он пожал бы руку за такую подругу. Сам-то всегда сторонился уверенных и неприступных женщин, те были ему параллельны, да и не случалось с ними настоящих отношений. Больше по душе приходились мягкие и податливые, хранительницы очага. Как Дана. И откуда было знать, что вторые могут так рьяно и бесконечно потянуться к первым. Неужели только ему выпало такое невезение? Что он, недостаточно мужиком оказался, что жена засмотрелась на женщину?       — Я же тебя помню девчонкой ещё, — продолжил гортанно после глубокой затяжки. — Приходила в больницу, у маминой юбки вертелась. Знал бы тогда, что будет…       — Придушили бы заранее? — Марина невесело усмехнулась.       — Популярно объяснил бы, что чужое трогать нельзя, — отчеканил Гия. — Мать в курсе, чем ты занимаешься?       — Конечно, нет. — Марина сложила ногу на ногу и тоже взяла сигарету. — У неё тонкая душевная организация, сами знаете, нервы по всему телу… Берегу.       — И жених у тебя есть…       — Ага, — равнодушно произнесла Марина и выпустила колечко.       — Что «ага»? Ты на что рассчитывала, когда жене моей мозги пудрила? Ну хорошо, ты из этой самой, как её, богемы… Артисты, мать вашу. Не знаешь, что в ваших головах, — он потряс кистями у лица, — творится. Больные все какие-то. Ну и якшайтесь между собой, зачем к нормальным лезть?       — Обобщать не стоит. Много и «здоровых» имеется среди нас…       — А тебе всё шутки шутить? С тобой взрослый человек разговаривает, прояви хоть немного уважения!       Марина поджала губы и отвела взгляд. Не нашла ничего лучше, как вежливо улыбнуться, чувствуя, что улыбка плоска и бесцветна, как камбала. Не ответила сразу, потому что не нравились несправедливые упрёки.       — Послушайте, Гия… Вы пришли разговаривать? Так давайте. Прямо и поговорим, уважая друг друга.       — Среди порядочных людей так и принято, — огрызнулся он.       — Не знаю, откуда знаете вы… о нас с Даной. И конечно, вы имеете полное право рвать и метать, оскорблять меня. Чёрт, даже если пощёчину бы мне влепили, я бы не заявила в милицию. Честно. Не должно было всё обернуться так… Некрасиво.       Она чувствовала, что эти слова, эти отрывочные мысли, словно камешки, брошенные в воду, были недостаточны, чтобы Гия… что?.. Простил её? Ей не нужно было его прощение. Нужно было просто высказаться.       — То, что было между нами… Это… — Мысль споткнулась и замерла. Так бывало перед новым поворотом или каким-то открытием. Тут важно не упустить того, на чём она споткнулась. — Я сейчас, возможно, буду изъясняться несколько высокопарно и напыщенно, но не могу подобрать более подходящих слов, чтобы объяснить. Было всё по-настоящему. Не попытка утолить похоть или развеять скуку. И уж точно никто из нас не хотел причинять никому боли.       — Что такое это ваше — «по-настоящему», я всё никак в толк не возьму?       Поведение Гии, его тон красноречиво свидетельствовали о том, что он думает обо всей этой ситуации и Марине. Не воспринимает всерьёз ни её, ни её слова. Его реакция ничем не отличилась бы от общей — от реакции любого другого «нормального» человека. Таким, как Марина, в этих случаях легко почувствовать себя глухонемым человеком, не знающим даже языка жестов. Может, и пытаться не стоит ничего донести, а может, и стоит.       — Людям рассказали строение атома и Вселенной. Выдали дипломы и свидетельства. Обучили интересным специальностям. Одели в модные шмотки и увешали аксессуарами. Поселили в современные квартиры с телевизорами и магнитофонами. Спокойствие и сытость дали рост, стать и красоту… Но нигде не объяснили, что такое любовь?       Гия издал пренебрежительный смешок, вернулся и сел за стол. Залпом выпил кофе, отставил чашку и вибрирующим баритоном произнёс, чуть приглушая голос:       — Ты, девчонка молодая ещё. Ребёнок. Жить торопишься и чувствовать спешишь. Того, о чём ты мне тут рассказываешь, — не существует. В природе, поняла? Не могут две женщины… Это несерьёзно.       — Вы бы отрицали любую привязанность жены к чужому человеку. Забудьте на секунду обо всём этом, господи. О том, что мы женщины обе. Забудьте! Люди такие грустные и скучные. — Марина шевельнулась и завязала мешающие волосы тесёмкой. — Знаете почему? Не с кем им смотреть на звёзды. Есть с кем пойти в кино, в театр, в ресторан. Есть за кого выйти замуж и на ком жениться. Копаются всю жизнь в грязи, и не с кем смотреть на звёзды. Мы с Даной смотрим. Смотрели…       Всё это она выложила с улыбкой, зажав руки между коленями. Лицо стало простым и трогательно открытым, словно исчезла с юной кожи ненужная ей спесь и пропало то высокомерие, которым она взбесила Гию в начале встречи.       — Ты пойми, по жизни люди не об этом думают. Думают о делах. О рублях, тоннах, метрах и процентах. Из этого состоит реальная жизнь. А не из твоего этого сюсю-мусю.       Марина поняла, что это даже не его мысль, а тех по-житейски «мудрых» людей, для которых любой романтический порыв, даже самый обыкновенный, а тем более, не укладывающийся в привычные образы, не стоит палки копчёной колбасы. Но мысль уже давно стала его собственной, впиталась легко, как всё никчёмное. Он за эту пошлую мысль отвечал.       — Жизнь прежде всего состоит из человеческих отношений.       — Можешь не изощряться, — Гия махнул рукой, — я всё равно никогда не пойму и не приму таких «отношений».       Они помолчали немного. Марина даже успела слегка пожалеть о своей минутной слабости и желании объясниться. Ей на секунду показалось, что Дана в своё время вышла замуж за человека под стать ей — понимающего и слышащего. Она удивилась этому исчезнувшему мигу — миру между двумя людьми, любящими одну женщину. После него ничего не осталось — как самолёт пролетел. Вновь возникшей тишины не опасалась, уже закусила удила и снова собралась — стала хладнокровной и готовой дальше отражать нападки.       — Не пойму, нет. Но я врач, врач, понимаешь? И научен смотреть в лицо фактам, обстоятельствам… Болезням. И жена моя заболела.       — У меня для вас новость, Гия. У Даны болезнь врождённая. Умело она её скрывала, конечно, но, поверьте на слово… Вы, увы, вылечить её не сможете.       — Любовь, говоришь, у вас? — Он достал новую папиросу из пачки. — А мне что с этим прикажешь делать?       — А что я могу? Я поступила гадко, да, и каким бы ребёнком вы меня ни считали, ответственность за свои поступки я признавать умею. Ваша жена приняла решение мне совсем неугодное — осталась с мужем, при семье. Я пыталась объяснить, что таким образом она делает несчастными троих сразу, и никому — добра. Если подумать, Дана всю дорогу больше думала именно о вас и ваших чувствах, и в конце концов решила, что ваш комфорт ей важнее. Что мне прикажете с этим делать? — повторила она его интонацию. Не получив ответа, продолжила: — Короче говоря, я не видела и не искала с ней встреч уже очень давно, поэтому не понимаю, почему вы пришли сейчас.       Гия поднялся со стула, поправил пиджак и сделал шаг к двери.       — Думаешь, я понимаю? Негде искать ответов, вот и пришёл. В глаза тебе посмотреть. — Прислонясь к прохладному, маслом крашенному косяку, он размышлял о чём-то. А доразмышляв, сказал: — В жизни главное — не сделаться плесенью, Марина.       Она не уловила ни мысли, ни оборванности фразы, но больше всего этой внезапной грусти.       — Сейчас ценит меня и мой комфорт, как ты говоришь, а потом возненавидит… Зачем это надо? — В голосе звучала неподдельная обида.       Он вспомнил про сигарету, вставил в рот и снова щёлкнул зажигалкой, но потом передумал. Посмотрел на часы и протяжно вздохнул, будто стряхивая этот разговор с покатых плеч. Подошёл к столу, вмял сигарету в пепельницу, схватил пальто и портфель и вышел.