Пропущенная нота

      — А пирог-то вышел хорош: высокий, дородный, румяный!       Анфиса Михайловна достала из духовки противень с пышным угощением и положила на столешницу.       — Алла, оставь ты своего Василия, не помрёт пару часов без тебя. Здесь одни девчонки, спускайся уже! — голосом милиционера командовала Ирина Николаевна по телефону.       В Международный женский день и по совместительству в свой день рождения ректор решила собрать у себя дома нескольких самых близких людей, чтобы уважить и подвести итог, по её мнению, затянувшегося бюллетеня. На деле получился своеобразный девичник. Пришли давние и шумные подруги, а Марина привела с собой маму и Анн Марсо, которая не выносила сидения дома и была легка на подъём по любому поводу. Или любому поводу, который могла предложить её протеже.       Посреди широкой гостиной стоял раздвижной стол на десять персон, накрытый белой скатертью и уставленный салфетками в серебряных кольцах и хрустальными подставками для ножей и вилок. Готовить Ирине Николаевне самой было ещё в тягость, поэтому за дело с огромным энтузиазмом взялись гостьи. Но даже отстранённая от кухонной возни, она умудрялась разводить бурную деятельность и вещала получасовые тосты насчёт счастья быть старым.       — На работе мы трудящиеся, в автобусе — граждане, а за столом — персоны. Так что, ешьте, пейте, дорогие мои! — говорила она и хрустела своими таблетками, как морозным снегом, с сожалением позволяя себе лишь пробовать и не перебарщивать.       Подруги — весёлые хохотушки в старомодных кофтах и любовью к жаргонным словечкам и пошлым шуткам — пили за дружбу и за полное изобилие. И все желали долголетия, здоровья, приятной судьбы и опять-таки изобилия, поскольку без него ни здоровья, ни приятной судьбы быть не может. И счастья желали неразбавленного. Последний пункт вызывал крупные споры, поскольку это самое счастье каждая женщина понимала по-своему.       Обед начался с салата, политого маслом и посыпанного чем-то хрустящим. Его приготовила и принесла с собой из дома Анн, «как у них там принято» на застольях. Салат был единственным лёгким блюдом на столе, и, уплетая его за обе щеки, Ирина Николаевна вставила между всеобщими восторгами:       — В одной книге сказано, что в каждом толстом человеке сидит тонкий и плачет. — Все расхохотались. — Мой тонкий — счастлив! Милль пардон, мадам Марсо, мы пригласили вас в гости и заставили готовить.       — Это я ещё не готовила. В следующий раз ждите классический луковый суп, прелесть которого ещё надо понять, — выставив вперёд указательный палец, смеялась француженка. — А салат, по-вашему, это всего лишь аперитив. Хотя для нас аперитив — это спиртное.       — Спиртным тоже не обидим! — залихватски заявила вошедшая в комнату Алла Вознесенская и торжественно водрузила на буфет две бутылки «Киндзмараули». — Здравствуйте, бонжур и, как говорит мой зять, гамарджвеба!       — Заходи, дорогая! Заждались. А где Данчик? — поинтересовалась Ирина Николаевна и даже заглянула за спину подруги.       — А Данчика на работе оставили служить. Не смогла вырваться к обеду. Может, позже подъедет, а может, и нет.       — Возмутительно, и это в женский день!       — Не говори! Но обещали много подарков и цветов от мужской половины коллектива.       Анн заинтересованно посмотрела в сторону Марины, но та вроде как и не слушала или делала вид. Как самую младшую в компании взрослых и несмотря на статус и знаменитость, её привлекли помогать накрывать на стол. Марина с мамой оживлённо спорили на тему, куда лучше поставить блюдо с рыбой.       — А ты не боишься, что моя чрезмерная подготовленность развратит будущего мужа и оттеснит его от полезного семейного труда? — отвечала она на мамин выпад о том, что в её возрасте пора бы уже и знать, что к чему. — Попадётся мне, несчастной, какой-то лодырь, страдай потом всю жизнь.       — Муж — не банка консервов. Он не «попадается», — полусердито парировала мама, хотя тоже не могла слушать дочь без улыбки.       — Анфиса Михайловна, ну что вы? Со временем она и борщи освоит, и котлеты, и пироги, — примирительно сказала Алла Петровна, мама Даны.       — Мама зря пылить не станет, вы её видали? Что она освоит, эта красотуля?       На Марине было нежно-лиловое шерстяное платье, чёрные лаковые туфельки и такой же поясок, и вызывала она всеобщие восторги, точно как маленькая девочка, которую привели в гости к взрослым тётям.       — Да, красотка такая у вас получилась, — восхитилась Ольга, одна из подруг именинницы. — И одёжи какие… По-царски дочку одеваете.       — Как и подобает одевать невесту.       Марина закатила глаза и сложила руки на груди.       — Я вот тоже в своё время не блистала кулинарными способностями, — добавила Алла Петровна.       — А сейчас — повариха! — подтвердила Ирина Николаевна. — И дочек своих всех выучила, никогда без работы не останутся, даже если всех людей на свете вылечат.       — Даже если и освою, — вставила Марина, — знайте, делать всё это я буду без души. Словно тяжкую повинность, наложенную на слабый пол самой природой. — Она манерно приложила тыльную сторону ладони ко лбу. — Белое, серое и розовое собираюсь кипятить тоже вместе, — и, дразняще выгнув бровь, посмотрела на мать, а затем демонстративно уселась в кресло, всем своим видом показывая, что жалеет о своём намерении ей помочь.       — Вот все люди как люди, Маринка, а ты как чёрт на блюде! — вздохнула Анфиса и удалилась обратно на кухню, где с «Олькой и Любкой», с которыми успела найти общий кулинарный язык, хлопотала над вторыми блюдами.       — Боится, что я на старости лет останусь одна, — разъяснила Марина с любопытством наблюдающей эту сцену Анн. — Каждый месяц раньше находила мне кандидатов. Нет чтобы сказать спасибо, что есть здоровье, что ноги носят, что есть работа… Кроме этого конфетного жён-премьера Алика, я раньше встречала своих потенциальных мужей в магазинах, театрах и даже в сберкассе. И при этом она считает, что длительная жизнь с мужчиной превращает его в глазах женщины из скупого в щедрого, из некрасивого — в «не хуже, чем другие», из робкого — в смелого…       — Какие интересные метаморфозы… — смеялась Анн.       К мадам Марсо, как к сказочной иноземке, было приковано всеобщее внимание — не меньшее, чем к имениннице. Одета она была во всё новое и привлекательное: костюм ручной вязки, а под ним воздушная кофточка: дунешь — и взовьётся до полного оголения. Шуба в передней, из натурального хищника. И французскими духами пахла на всю квартиру. Сапожки чистые, белые. Анн Марсо питала интереснейшую слабость к светлой обуви. При обилии грязищи, которую приносило с собой начало весны, она умудрялась ничего никогда хоть мало-мальски не запачкать. Никакой импортный дефицит, даже самый роскошный, в котором щеголяли отъявленнейшие столичные модницы, и в подмётки не годился её элегантности. Арочки выщипанных бровей, белые худощавые щёки. Крашеные губы, казалось, куда-то постоянно тянущиеся — грешные губы, отвечали на шквал самых разнообразных вопросов от простоватых на вид советских женщин. Но в конце концов все темы всё равно сводились к семейной жизни, и оказалось, что во Франции, как и в Союзе, жуткое число разводов, семьи распадаются, безотцовщина и прочие кошмарные вещи.       — И как ужиться в двухкомнатной малогабаритке? В одной комнате чихнёшь — во второй свет мигает…       Гостьи болтали без умолку, Марина слушала это галдёж, но не без удовольствия, стоило признать. Любой разговор, даже самый никчёмный, требовал у неё душевных сил. За свою жизнь она так и не научилась просто и непринуждённо болтать, а здесь того и не требовалось. Общее хорошее настроение само несло.       — Боже мой! Что за рыба! Это какой-то копчёный ангел — что-то невероятное! — Ирина Николаевна продолжала свою дегустацию. — Не желаю никаких подарков! — Она головой указала на гору нарядных свёртков, сваленных на трюмо в углу. — Просто готовьте мне это каждый день!       — Ирка, тебя к телефону! — крикнула из коридора Вера, сестра покойного мужа, с которой Ирина Николаевна тоже пронесла через всю жизнь искреннюю дружбу.       — Бегу-бегу! — Ректор, с шумом мешковато встав из-за стола, отправилась на зов и несколько минут с кем-то оживлённо беседовала.       Пока её не было, коалиция хозяюшек начала приготовления к чайному столу.       — Марина Эдуардовна, поди-ка сюда, — позвала Ирина Николаевна прямо с порога, когда вернулась в комнату.       Марина вылезла из удобного кресла, как из гнезда, и вопросительно на неё поглядела.       — Угадай, с кем я сейчас говорила? — Ирина Николаевна сияла, как чайник из нержавейки.       — В диапазоне от уборщицы до Леонида Ильича?       — Где-то посередине.       — Ну не томи ребёнка, Ира! — послышалось из кухни.       — Из райкома сообщили в ОВИР, а они мне, что можно ехать! Готовят тебе заграничный паспорт!       Весёлый шумок покатился среди гостей.       — Oh là là mais, quelle belle nouvelle! — воскликнула Анн и поднялась со всеми поздравлять Марину, которая внезапно оказалась в центре рокочущего круга, в котором все пили за её карьеру и наперебой желали успехов.       Мадам Марсо обняла её и задержала руки и губы на лице чуть дольше, чем следовало, но никто вроде бы этого не заметил. Только мама взглянула на них несколько удивлённо, но что сказать: французы — тактильный народ. Анн ещё успела шепнуть Марине на ухо: «Выйдём пораньше, tu veux? Поедем в ресто, отметим событие по-нашему». Марина лишь слегка кашлянула и со сдержанной улыбкой кивнула.       Можно сказать, новость о визе её обрадовала, от сердца отлегло. Хотя временами казалось, что она заставляла себя радоваться вопреки всему, смотреть на будущее с деланным оптимизмом.       — Заключение из КПСС наконец пришло. Говорили, займёт неделю. Столько мы им рекомендаций предоставили, а они растянули бог знает на сколько, — ворчала ректор. — В Польшу у нас всё получилось за считаные дни.       — Польша — это Польша, соцстрана, а тут Швейцария. — Анфиса Михайловна улыбалась, но как-то сухо, без души.       — Ну расскажите-расскажите — что вы собираетесь там делать? Жутко интересно! — вопрошала Люба, единственная из присутствующих, кто ни разу не был за границей, даже ближайшей. — Вам уже проводили «инструктаж»?       — Проводили. Но так, чисто ритуальный энтузиазм первых пятилеток, — Марина пожала плечами, — да меня особо и не дёргают, не балерина ж какая.       — Да-да, в Госконцерте Марину знают. После конкурса ещё и уважают. Там такой придирчивый отбор, что кто попал, уже попал окончательно. И балет Большого Театра по их линии выезжал, и Кировский театр, и Мариинка сегодняшняя. К тому же Госконцерт никогда ничего не предлагает сам. А всегда реагирует на то, что хочет Запад. Запад в лице нашей глубокоуважаемой Мадам Марсо хочет Маринку, мы и отдаём.       — Во временное пользование, — подчеркнула Анфиса Михайловна, которая в компании Аллы Петровны принесла чай и расставила чашки перед гостями.       Марина вдохнула, определяя номер тридцать шесть, первый сорт, чёрный, байховый, и отпила. С усмешкой поглядывала на двух мам, и неуловимо мелькало, насколько хорошими сватьями они могли бы стать в каком-нибудь фантастическом мире. А потом качала головой и запивала портящееся настроение большими глотками горячего напитка.       — Вообще, культура на экспорт — дело доходное! Но не для артиста.       — Да, если начнутся гастроли после записи, мне гонораров не будет, ты в курсе? — обратилась Марина к Анн и рассмеялась её шокированному лицу. — Только суточные. Вот так, — сказала без капли грусти, как говорят девушки о досадной мелочи, вроде поехавшем чулке.       — Суточные — это суп в пакетиках.       — Мы в своё время называли это «письма с родины», — с иронией, которой так богат жизненный опыт, сказала мама Даны.       — И за счёт этих суточных можно купить какие-нибудь видеопроигрыватели, сапоги, джинсы… — мечтательно протянула Олька.       — Ну хорошо, товарищи-женщины, — Ирина Николаевна хлопнула в ладоши, — как говорят философы-материалисты: материя первична. Поэтому обсудим базис, так сказать, в широком смысле… Где мой пирог? И шестьдесят три свечки.       Троллейбус неслышно подкрался к остановке и выпустил пассажиров на морозную свежесть. Следом взвизгнул, загрохотал, закрыл двери и продолжил свой путь. Дана, оказавшись на остановке вблизи родительского дома, поправила шапку и переложила букет с подарками из одной руки в другую. В больнице сжалились и отпустили пораньше, сразу после торжественного вручения цветов, поэтому она торопилась успеть на праздничный обед к тёте Ире. Спешила и одновременно опасалась там оказаться.       Зима внезапно вернулась и активно заявляла о себе. Крупный снег падал пока редко и равномерно и казался нескончаемой сеткой, которая никак не могла опуститься на город. Дана быстро шагала по асфальту, блестящему плёнкой льда и казавшемуся отполированным. Вдыхала морозный и колючий воздух — как пила охлаждённое шампанское.       На тротуаре напротив киоска «Союзпечати», который она задевала лишь краем взгляда, пока шла, она вдруг почему-то подумала, что ей никак нельзя оглядываться на людей, там стоящих. Преодолевая сопротивление внезапно загустевшего воздуха, она упрямо смотрела вперёд, но лишь глазами, не сознанием. Замедлившись, прикрыла их на секунду, повернула голову и всё-таки глянула, как в омут. Там была Марина. Дана как-то сразу выделила её среди множества людей.       Во всех виденных фильмах и прочитанных книгах объект любовного увлечения выглядел превосходно до безумия, за исключением какого-нибудь очаровательного изъяна. Неровный зуб, непослушный вихор или родинка на щеке. Абсолютно безупречный герой рискует выглядеть недостижимым. А Дана, как оказалось, питала слабость к совершенной красоте, подобной той, что была присуща Марине. В обычной жизни далёкая от проявлений чувствительной восторженности, Дана готова была поклясться, что ей становилось больно при одном взгляде на неё, даже когда они общались и виделись почти каждый день. А теперь, спустя полтора месяца, всё скопившееся расцвело вдруг пышным цветом. Суть даже не в модных плечиках и не в поблёскивающих серьгах, оттеняющих голубизну глаз, не в сахарно-белых руках с рубиновыми ногтями, и даже не в аристократичности выразительных скул, не в приподнятом изгибе бровей и яркой чувственности рта. И не во взгляде, способном своей силой отворять двери. Суть в том, что всё это соединялось в нечто чрезмерное и надземное — нечто суперголливудское, случайно попавшее в обыденные советские пейзажи.       В длинной куртке хищной расцветки: красные и чёрные, какие-то зубастые полоски, похожие на пилы, Марина без головного убора и шарфа укрывалась от снега под козырьком киоска. Дана сделала непроизвольное движение вперёд и тотчас отпрянула. Заметила теперь и вездесущую француженку, что стояла рядом. В огромной белой меховой шапке и пушистой шубе из того же меха. В руках сумочка светлой кожи, вроде бы тоже отороченная белым мехом, — или Дане хотелось, чтобы она была им оторочена для полноты образа полярного медведя посреди людного городского проспекта. Мадам с Мариной о чём-то живо беседовали, смеялись, и за дальностью и уличным шумом сцена происходила будто безмолвно. Они всё заглядывали в большой пакет, набитый какой-то макулатурой и, судя по всему, сувенирами, которые они приобрели в злосчастном киоске. Марина то и дело легко вскидывала руку и проводила пальцами по лбу, чуть его касаясь: снежинки ли мокрые смахивала, мысли ли.       Человеческая душа устроена сложно — точечка, пятнышко, взмах ресниц, движение руки могут неосторожно толкнуть её в прошлое. А прошлое редко трогает ум — оно скорее сжимает сердце. И от этого до боли знакомого жеста Дана почувствовала что-то странное где-то внутри. Не огонь страсти, не разрушающее пламя, но нечто парализующее, как жар от взрыва бомбы. Попав во внутренности, он сожрал весь кислород вокруг себя и оставил задыхаться. Дана находилась в каком-то странном оцепенении, но продолжала наблюдать за ними — приросла к земле и всё стояла, как берёзка на обочине. Ощущение не было похоже на то, что она испытала несколькими месяцами ранее, когда застала их в студии чуть ли не за поцелуем. Тогда её обуяла ярость, но ярость не конечная — её можно было влить в разумное русло, выпустить, услышать объяснение и поверить ему. Продолжить испытывать судьбу. А сейчас не покидало чувство той самой конечности. И того, что, возможно, она видит Марину в последний раз, и ничего продолжить будет впредь нельзя.       Придётся вращаться и дальше по заданной и привычной орбите. От работы к магазину, от магазина к телевизору. Дальше вести правильную, честную и полезную жизнь. А позднее, спустя бесполезные годы, в пустоте наблюдать, как красота и привлекательность станут убывать при каждом взгляде в зеркало. А беспричинная раздражительность станет прибывать в каждом разговоре с близкими. Что всё чаще — может быть, от этой раздражительности — начнут накатывать волнами всё настойчивее и настойчивее мысли об иной, неизведанной и пропущенной жизни.       Жар, который обдал всё тело, вдруг скатился с неё, как улетевший смерч, когда Дана увидела мимолётную улыбку, как бы случайно севшую на лицо француженки и тут же растаявшую, когда их взгляды встретились. В тот же момент Анн схватила Марину под руку так, чтобы та уж точно не увидела Дану, и они вместе сели в пойманное такси и умчались в неизвестном направлении.       Снег усиливался, и его бросало в лицо уже большими липкими хлопьями. Как после разрушительного смерча, осталась долгая боль — всё нарастающая, всё сильнее стучащая в сердце.       Место Марины не здесь — это точно.       А где же место Даны?