Дорога проклятых

      Варлаал поинтересовался:       — Так вы нашли их? Где же?       Вайц пробовал язвить:       — Сначала ты скажи. Ты же вычислил их сам, а нам оставил работу для кадров.       — Полагаю, что они направились к Западным вратам в Поднебесную. По железной дороге до Ташкента, и дальше в горы.       — Откуда ты знаешь?..       — Первое, куда они подумают укрыться, это Поднебесная, потому что известно, что туда не пускают меня, а вы так же не можете там действовать, это не ваше надмирье. Обо мне им, похоже, проболтался Зенгель — чего, собственно, ждать от прокажённого... Ну и ближайшие врата, до которых можно добраться, — это Западные; они, собственно, потому так и названы.       — А на самом деле?       — Нашёл по капле крови.       — Капле?       — Там была Джен… Джейн Дейлер — которая так лихо перекусила горло интерну, напилась… Вот по крови и вычислил.       — Предсказуемо.       — За двадцать тысяч лет ты должен был узнать меня как облупленного.       — Обдолбанного, Вар. Сверхъестествуй не у меня в кабинете... (Он обернулся на карту на стене.) Ташкент не наша подконтрольная территория, можно бы обратиться к Примаваре, но раз дело у нас особое, то придётся так… сколько тебе нужно?       — Один отряд. Чисто на случай.       Тут Вайц вкрадчиво, сложив руки, перешёл к беспокоящей теме:       — Послушай, я, конечно, понимаю, что ты участвуешь в системе каких-то религиозных ритуалов, но давай это не будет влиять на политику…       — Ни в коем разе.       — Там, надеюсь, без жертвоприношений?       — Ну… все в итоге останутся живы.       — И тебе оно надо? То есть — ты правда в это веришь?       — Абсолютно уверен.       — Я, если честно, не понимаю как ты и религия вообще оказались близко. Ты максимально практичен, рационален, продвигаешь науку…       — Одно другого не отменяет, ничего особенного в этом нет. Это даже полезно: все одиннадцать лет исследований на мои деньги. И я не прошу устроить многотысячный культ, но участвую только я и ещë пять лиц, на данный момент — четверо из пяти. Это никого не потревожит.

_______

      Тропа вилась над обрывом — лестница, выбитая в скале на краю расселины, несла к вершине. Всё ближе было узкое плато, древний храм на нём и вход в Поднебесную — Западные врата. С подъёмом в горы воздух стал холоднее, и местами ещë лежал снег; выше — ползут пласты ледника.       — Нам наверх…       Подперев руками поясницу, Фенрир остановился, поднял голову — впереди ступенчато поднимался над разломом в горе откос, и на ровных естественных ступенях одно над другим строения святой обители.       — Там пагода — вон, дальняя, ближе всего к вершине, — от неё проложен путь.       — Монастырь заброшен, — с тревогой оглянулась Джен.       Она шла последней. Что-то неопределённое скреблось в груди, мысли рассеялись, она не могла собраться. Нечто чужое внутри пробудилось, стоило подняться сюда; галлюцинаций ей давно не приходило. В пустоте выло. Она слушала эхо.       — Новые монахи не приходят.       Давно здесь всё заглохло, будто и воздух остановился, и жизнь замерла и исчезла; обитель стояла, невзрачная, без надлежащих красок, не рушилась и не старела, лишь нижние постройки посерели и выцвели, словно на старой фотокарточке. В закрытых кельях лежали древние старцы, лишённые похорон; их не клевали птицы, не тронули черви — тела медленно, год за годом, усыхали, делались сначала хрупкими, потом каменели. Только святое озеро осталось в глубоком разломе, синий Неайг, с заманчивым бездонным омутом под обрывом — на водах печать излома.       Пространство познавалось запахами. Фенрир чуял тëплую духоту старой смерти, слышал, как запутавшийся клубом ветер переносил тлен. Монастырь словно под куполом — озеро стережёт свои берега и никого не выпускает наружу. Будто если задержатся здесь чуть дольше, то не найдут пути назад... Он очнулся:       — Туда.       Махнул рукой. Заросшая тропа.       — Никогда не думала, что буду шастать по горам под Ташкентом, — зябко обхватила плечи Джен и опасливо оглянулась на небо — солнца не было. — Напомни, когда ты здесь бывал?       — В Поднебесной — никогда. Но провожал по этой дороге друга — если выбросить одиннадцать лет, это было всего год назад.       Джен вздохнула — истерично, надрывно:       — Выбросить одиннадцать лет — неплохое для смертного заявление! Неужели меня одну это беспокоит? Я, конечно, знаю, вы с Марсой не в ладах с нормальным мышлением, но не до такой степени оборотни странны, чтобы не суметь оценить такой промежуток. Сколько тебе было в семьдесят восьмом году? Девятнадцать, годом больше-меньше? У вас ведь нет точных дат рождения, господа оборотни без паспортов!..       — Жень, тише…       Саша шла, молчаливая. Теплилась и росла в ней какая-то упрямая уверенность. Все негласно условились считать, что уверенность эта об успехе их бегства.       Джен присмирела:       — Я лишь потому спрашиваю, чтобы вдруг тут что-то поменялось с тех пор…       — Это редко бывает…       Фенрир огляделся, срубил бурьян коротким клинком: сухостой просаживается, повисает на вьюне, тоже сухом, ржавом и медном, как проволока, и обрушивается наконец, когда ссекает соседнюю поросль. Он посмотрел наверх, на открытую дорогу и повторил, забываясь: — Очень редко…       И шли дальше: то тропа, то ступени в скале, то гладкая площадка уступа над пропастью — в пропасти озеро, бездонный омут Неайга.       Когда-то, ещё до Явления Излома, Поднебесная была целой и не звалась Поднебесной. Теперь она обломком чего-то большего висела над Землёй, параллельно ей, но в ином пространстве, и те высоты, где можно предположить нахождение этого обломка, пропускали свободно всё, парящее наравне с переваливающимися через горы облаками. Если раньше Поднебесная соединялась с другими мирами открытыми и разнообразными связями, то сейчас остался единственный способ туда дойти — дорога через одни из врат, разбросанных по хребтам гор Азии.       — Мы пройдём Синие врата — врата Неайг, или Запада, — говорил Фенрир, пока они пересекали длинную площадку перед пагодой, которую он указал с первой площадки. — Это храм только порог, по его центру проходит граница; его пройдём насквозь и на той стороне будем уже вне опасности; там встретит привратник; проводит к вратам, а дальше в небо по несущей цепи, искажение и переворот пространства — и Поднебесная. Главное будет пройти на ту сторону храма безоружными — иначе нас вышвырнет.       Они стали у входа. Последние три ступени — плечом к плечу вошли в широкие двери. Под шагами захрустела мозаичная плитка, рассыпавшаяся от дождей, жары и холода; узор сохранил очертания: вела к центру тропа, где, падая в проём крыши, плотно стоял столб света. В нём вырисовывалась фигура — старик-монах, ссутуленный, иссохший, с жëлтой, раскрашенной пятнами, рассечённой морщинами кожей, с пухом седых волос на гладкой голове, сидел на полу, укрыв ноги полами ветхой кашаи. Он посмотрел на них, вошедших, седые брови подрагивали; голубоватые глаза были удивительно ясны. В зале пахло тленом, а от старика его не исходило; и Фенрир не предупреждал, что их встретят…       Марса завела руку за спину, вывернув кисть, сложила прямые пальцы в череде жестов — насторожиться велела.       — Что ты расскажешь?       Напротив монаха она стояла, расправив плечи и вольно опустив руки, без всякого сомнения начала вопросом. Монах — не сразу, пристально, строго глядя ей в лицо, — прикрыл глаза и качнулся в медленном поклоне. Марса ответила моментально, с какой-то внезапной радостью кивнула, опустилась на пол, с открытым любопытством посмотрела на старика готовая слушать.       — Садитесь! — обернулась она, торопя, будто боялась опоздать. — Не спрашивай, Джен, почему, он сейчас расскажет, — остановила она, широко взмахивая рукой. Вторая рука, прячась за спиной, сложилась в череде знаков — внимать и насторожиться. — Нас бы не встречали, не будь это именно мы!       Фенрир понял первый, бесшумно опустился на пол по левую руку от Марсы; перемигнулся с Сашей — та неловко уселась справа и потянула за собой Джен. Марса опустила руки и завершила:       — Так что же ты скажешь нам?       Монах качнул головой. Казалось, сейчас рассыплется прахом. Провисшие складки кожи колыхались на шее. Начал — старческий голос мерно задрожал:       — Не более того скажу, что вам нужно знать. Вы не могли не слышать об Изломе: он разбил пространство и нет ничего ни до него, ни после, и знание о нём существует для всех, кто порождён не людским миром. Излом разбросал жизнь по всему мирозданию, дал ей многообразие форм и проявлений, и, чтобы не настало хаоса, возник вездесущий дух и разум, который вошёл в тело — явились Шесть. Они собрали систему молодых и старых миров, и осколки её живы ещё здесь, на Земле…       — И именно благодаря Излому история не людских народов на тысячи лет древнее истории людей. И пока на Земле человек ещё не эволюционировал, в других мирах уже существовали прочие цивилизации…       Монах обернулся, обернулась и Марса, удивлённо и почти испуганно — Саша сидела, ссутулившись и сцепив ладони; под взглядом старца она выпрямилась, приготовляясь отвечать за свои слова, но не смотрела, низко опустив голову:       — Когда Шесть пали и погибли в первый раз, было Первое явление Излома в системе миров — всё рушилось. Это уже легенда, предание, не осталось ничего достоверного и проверяемого. Шесть старая история, но я допускаю реинкарнацию: перерождённый бог приходит в мир бессильным, проживает срок и умирает, чтобы родиться в новом теле с новым сроком, и будет так рождаться, пока не придёт то, что этот цикл оборвёт. Это не сложно понять по вариациям легенд, но о самом цикле сложить понятия невозможно. Но цикл есть — говори лучше о нём.       Блеклый взгляд Сашин остановился где-то на полу, метрах в двух от старца, на цветных камнях. Она сама замерла — торжествующе-злобная.       Монах выслушал внимательно: рыжая кривая девочка перед ним хрипящим от постоянного молчания голосом испуганно и озлобленно гнула свою линию. Упрямая, но цели ищущая отнюдь не слепо — он в ней узнавал молодого себя и мягко улыбался в старческом теле — бахрома складок повисла на лице. Он улыбнулся и, успокаивающе покачивая ладонью, заговорил вновь:       — Шесть перерождаются постоянно, но не всегда проявление их силы возможно. Когда же приходит их божественный восход, то время зовут Весной, ожидая расцвета мира.       — Что же, значит, сейчас Весна. Пятая по счёту — последнее явление Шести по пророчеству. А значит последний шанс разорвать круг, в который мы попали. Что нужно сделать?       Старик вдруг меньше перестал походить на старика — совсем не старчески нагнув голову и не по-старчески лукаво глядя на Сашу, с любопытством спросил:       — Откуда же столько стремления?       И Марса вскинула руку с шёпотом:       — Остановись!.. Фенрир, угомони её, она только тебя послушает. Нельзя так с ним говорить, нельзя.       Но Фенрир не успел. Упрямая и беспокойная уверенность, обнаружившаяся в Саше в последние дни, раскрылась наконец — уверенность давней, болезненной идеи:       — Любой цикл — предопределённость. Некоторые циклы естественны, но то, через что проходят Шесть, — ни к чему не ведущая обречённость. Проклятие — так это надо называть. Каждый раз этот цикл, Весна эта, приводит не к возвращению Шести к божественному воплощению, но к их смерти и к новому приходу Излома, разрушающего мироздание. Иначе не случается, доказано уже четыре раза: четыре раза гремел Излом, потому что снова боги умирали на пути к своей божественности. Пора уже перестать верить в рудименты древнего мира — и я не отрицаю величественного прошлого, я отрицаю его возможность сейчас. Но Шесть не станут богами, не смогут. И не нужно нам бороться за восхождение к божественной силе.       Саша добралась до главного, что хотела сказать:       — Я человек — считаю себя человеком, моё существование, как создания смертного, осознающего конечность своего бытия, — моё существование не имеет предназначения, и определяется оно только моим человеческим выбором. Неожиданные поступки заложены в природе человека, и каждое новое рождение — возможность изменить мир. Я хочу быть этой непредсказуемостью, как человек. Я хочу свободы от предопределённости, предначертанности, я хочу разорвать круг проклятия, связывающий нас. Что, наконец, должны мы сделать, чтобы избавиться от Шести?       Джен перестала слушать. Мысли ускользали от неё, с тех пор как начали подъём сюда, теперь рассыпались окончательно — на неё, как дурной сон, нахлынуло видение, как очередная галлюцинация. Борясь с желанием сомкнуть веки, она грезила и вникала.       Очень отчётливо: истлевшее поле, багровое небо с не поднявшимся солнцем, жестокая завеса тяжёлого марева.       Джен смотрела чужими глазами — тот, кому принадлежало воспоминание, наблюдал отдалённо силуэт, скользящий к гряде выточенных ветром каменных стопов — там прикованы четверо; ещё живые. Тот, чьими глазами Джен смотрела, поднялся, вскинул лук. Долго не целился — беззвучная вибрация тетивы. Стрела придётся человеку чуть ниже лопатки и в сердце. И готовится выстрелить. Но от столбов: «Ты его не получишь!» — крик. И хрипло слова: «…проклятие не сбудется!» И визг — земля под человеком провалилась, вниз рванули пепельные руки — иной мир пожрал отданного ему на сохранение неуспевшего родиться бога. Сердце не сменилось — не исполнилось начертанного.       — Так было — не сбылось, и мир рухнул в четвёртый раз семнадцать тысяч лет назад…       С губ Джен скатились горячие капли крови. Видение оборвалось — она вдохнула, закашлялась до слёз и очнулась. Саша держала её за плечо:       — Это галлюцинация, Жень, я обещаю, что её не существует. Её нет.       Джен тронула кровь на губах, посмотрела на красные пятна на пальцах сквозь мутные слёзы.       — Нет, — крутанула она головой, кривя лицо, отбросила Сашину руку, — нет, это было!       И монах-старик тихо кивнул:       — Это был Сейрал. Человек, один из Шести в четвёрную пору Весны.       — Ты его хотел убить!       — Таково условие. Но оно не было тогда выполнено. И на всё обрушилось Явление Излома.       Он неожиданно и окончательно поменялся в выражение лица, быстро коснулся пальцем кончика носа, будто сбивая пылинку. Обратился к Марсе:       — В маскараде уже нет смысла. Ты догадалась сразу, Фенрир позже, Александра сейчас поняла. Джен видела больше всех — тень моей памяти, и без моего разрешения — поразительная способность… Позволишь?       Монах встал, выпрямился. Заворочались в теле суставы, хрустнули кости нарастая, укрепляясь. Под обвисающей кожей отчётливо видно, как меняется облик: лоб вытянулся, сузилась челюсть; менялась сама форма черепа; расширилась грудь и плечи, вытянулась осанисто спина. Наконец кожа натянулась и лопнула, сморщенными бурыми лоскутами начала отслаиваться вместе с ветхой тканью кашаи, опадала к ногам, укрывая холодную мозаику, сползала, как сброшенная кожа змеи.       А из неё, как сама змея в блестящей новой чешуе, вышел он. Стройный, бледный, невысокий, одетый в чёрное, с мокрыми, откинутыми к плечам белыми, завившимися волнами от влаги волосами — и для существа древнейшего невероятно юный внешне. Глаза обрели истинный цвет: голубые, кристаллические — глаза саунта.       Сомкнул веки, запрокинул голову, разминая шею, выдохнул и взглянул на них.       — Душно ходить в чужой коже, какой бы она ни была.       Лоскуты и ветошь, оставшиеся от старика, рассеялись коротким движением ладони.       Он опустился на прежнее своё место в переплетении узоров мозаики. И Саша впервые подняла голову, с усмешкой вперилась стеклянными блеклыми глазами:       — Значит, ты Варлаал. А я всё хотела спросить, зачем же нужна была лаборатория и одиннадцать лет.       — Я должен был убедиться, что вы действительно предстали Явлением Шести, а это слишком редко случается, чтобы побрезговать перепроверить лишний раз совпадение всех факторов. Мне это важно — я ведь тоже, всё таки, Шесть, дело и меня напрямую касается, хотя рождён я был ещё очень давно и ждал вас долго… Вернёмся к вопросу — ты рьяно жаждешь ответа, а тянуть с ним более нет необходимости. Так повелось, что перерождённые воплощения Шести — два оборотня, два вампира и два человека. И условия разрыва Проклятия — смерть человека и спасение от смерти посредством замены сердца старого новым.       — Создание саунта?       — Именно так. Человека два, и либо это будет Сейрал, которого ещё предстоит отыскать, потому что склеп с его живым телом находится где-то на Земле, но от меня он скрыт и я бессилен в попытках обнаружить его. Либо ты, Александра.       — Либо я, — сказала Саша почти в унисон с ним и подняла голову. — Поиски могут длиться долго, и проклятие не уйдёт. Но…       — Решение твоё. Можете уйти в Поднебесную, как и хотели. Я не буду вас держать, — заметил Варлаал в прежнем тоне. — Но ты соглашайся, — шепнул уже одними губами. — Тиш-ше… — зашипел он на Марсу. — Не лезь, она решит сама.       Марса отдёрнула руку; полагалась на чувство — а чувствовала нечто ужасающее и непоправимое. И сделала жест. Фенрир тут же подобрался, ладонь легла на пояс, на рукоять ножа; Марса в одно движение передвинулась ближе к нему — дальше от саунта. Он несравнимо сильнее. Они слышали, как эта сила на них давила безжалостно. А он Саше шептал, будто пел сладко:       — Соглашайся — не будет больше никакого Проклятия. Ты ведь мечтаешь о красоте, о силе — они будут у тебя, ты станешь тем, чем хочешь быть. Саунты на всё способны. А умирать не страшно, это не больно, и известно заранее, что эта смерть короче обморока; ты даже за грань не переступишь, не успеешь, как уже получишь жизнь новую вместе с новым сердцем…       Он не договорил — Джен, вырвавшись из нашедшего на неё оцепенения, вдруг засмеялась, вскочила.       — Он врёт всё!.. Не всё врёт, недоговаривает где-то — всё равно, что враньё. Туда!       Она шагнула к линии пересекающей залу поперёк и махнула рукой; над линией рябью колыхнулся воздух. Варлаал тоже поднялся; вид рябящих очертаний границы его нервировал.       — Вон там наша свобода от этой предначертанности. А он врёт.       Джен шагнула через середину. Её потряхивало — от ярости.       Через несколько шагов, когда за дверьми пагоды можно было различить очертания Синих врат и уходящую в небо цепь, Джен обернулась. Рябь воздуха стала гуще, но она видела борьбу пятен рыжих и белых — две головы — и протянутые руки.       Джен не помнила, почему так решила. Решили скорее руки сами собой. И — снят с предохранителя заряженный пистолет.       В грохоте выстрела смешалось всё. Густая рябь воздуха — завеса толщиной в несколько метров, определяющая границы Поднебесной, засияла переливчатым золотом, раздулась выпуклой линзой и вдруг взорвалась беззвучно, расходясь лёгкой ударной волной, кольцом дыма стремительно унеслась в горы к Синим Вратам и там сгустилась грозовым облаком, скрывая и врата, и цепь, и небо.       Джен успела увидеть вбегающих в залу военных — фальты, один отряд: пришли на выстрел, но саунт вскинул руку, и они остановились.       Вторая ударная волна пришла внезапно. Сбило с ног и протащило по земле всех, кроме Варлаала. Он устоял, но ему полагался иной удар: волна накрыла его материей золотой и прозрачной, будто впилось в него это воздушное золото, охватило всё тело и быстро поблекло, опадая переливчатой чешуёй. Но вторая волна была длинной — и новое золото липло, впивалось, опадало и сменялось опять. Он не стал терпеть — он исчез в резкой вспышке электрических искр.       Не успела волна сойти, как шелестнул из ножен вон клинок, и вслед за ним шелест разнёсся по всей зале, в секунду перерос в грохот рукопашного боя; стрелять фальты не решились. Чуть тише стало, когда разнёсся дух первой крови — и, во всеобщем замешательстве, Фенрир встряхнул заалевшим ножом и за ним боковые двери храма успели скользнуть остальные. Они едва успели пересечь площадку, как раскатилась третья ударная волна. Храм сложился карточным домиком.       Они промчались по тропе вниз, по краю обрыва, над заключëнным в объятия скал, словно в колодец, озером.       Их нагнали на берегу всего четверо из шести солдат отряда. На скользких буграх снега, оплывшего от поднимающегося из долины тепла, но не стаявшего от холода вод Неайга, замелькали в руках лëгкие клинки.       Кончилось быстро. Преследователи лежали в снегу без сознания: они достались Фенриру — он знал куда бить, чтобы свалить на землю, не замертво, но надолго.       Стояли, переводя дыхание. Джен жадно раздула ноздри:       — Кто ранен?       И обернулись к Саше. Она стояла к ним спиной, по щиколотку в снегу у обрыва. Вниз — разлом и озеро.       Еë окликнули — обернулась. Кожа не уступала в белизне рубашке, зачернелась россыпь веснушек, тусклые рыжие волосы отливали почему-то синим. Блеклые глаза блестели уверенным отрицанием страха — впервые казались не стеклянными, а живыми. Правая рука белыми пальцами и ладонью прижималась к животу. Начинал бить озноб, жар тёк в ноги, расползался по бокам и спине.       — Ведь ничего уже не сделаешь.       Она попробовала пожать плечами, как будто в оправдание за своё упрямое сопротивление всему предначертанному и за торжество исхода. Ей спёрло грудь. Не высказать конец. И улыбнулась почернелыми губами.       Марса взвыла.       Саша уверенно делала шаг — спиной вперëд.       Снег под ногами провалился, осыпался лавиной вниз с обрыва, и ледяная вода озера поглотила тело, потянула ко дну. Кровь поднималась клубящимся столбом и мутила тëмный омут, сомкнувший тяжесть над ней. Она держала дыхание, отчаянно, до последнего, но не пыталась плыть, не шевелилась. Потом выдохнула.       На вспененной поверхности озера прохлопали чередой пузыри, и всë стихло. Марса рвалась, Фенрир не позволил ей броситься в озеро, хотя сам нырнул бы в воду следом.       Они бежали снова, втроём, долго, вниз и вниз, едва ли не до подножия. Их гнало от себя жестокое озеро Неайг с бездонным омутом. Погони не было.       Они затерялись в перелеске, остановились: хрипели, пересохло всё от губ до трахей и ещë глубже.       Сознание мира не рушилось, слëз не было. Просто стояли. Ждали, но ничего не менялось. Разреженная атмосфера охватила и пульсировала во всём теле; ничто не соединялось, не совпадало, произошедшее не укладывалось, оно висело огромной, тяжёлой, но не ощутимой громадой и с ней не сделали ничего несколько часов, прошедшие без единого слова и взгляда. Пришла только боль — неосознанная, непонятная, какая-то пустая: она была везде, но нигде её не было, она ходила в теле, искала себе угла.       Заговорила Джен:       — Что дальше?       Марса качала головой: впервые не знала, что делать. Впервые вот так сталкивалась со смертью лицом в лицо — родное лицо Сашино...       Она вдруг вспомнила о пистолете у Джен на поясе под курткой, вспомнила, как выстрел гремел раскатом по зале.       — Ты стреляла. — И выпрямилась, вскинула голову, недоумённо, сорванно: — Это же ты стреляла…       Джен вскрикнула:       — Я не хотела!       — Ты не должна была…       — Я не знала, что так случится! — Громче.       — Ты не могла…       — Я стреляла в него!       — Ты не владеешь собой…       — Это сделал он…       — Я просила тебя…       — Я не виновата! Он напал на неё!       — Ничего этого не было, Джен. Никто никого не тронул. Ты увидела вовсе не то. Я просила: оставь пистолет. Разве это было так сложно?       Марса бесстрастно смотрела снизу вверх. Джен её такую боялась до дрожи, цепенела, задохнулась. Марсы нельзя было ослушаться...       — Разве я не просила тебя?       — Просила.       Страх стал холодный.       На глазах Марсы поднялась плëнка водяной линзы: вот-вот сорвётся по ресницам и блеснёт в траву у ног.       — Можешь уходить, — сказала она и больше не оставила ничего. Рассекло душу — всем.       Марса развернулась и пошла по склону. За ней шёл Фенрир; только он остался почти спокоен — выдержка.       Джен кричала, шла следом, звала, срывалась на визг, не добиваясь ничего; только Фенрир печально смотрел на неё; он оставался с Марсой.       И тогда проснулась гордость, и Джен остановилась, надменно, презрительно бросила в спину:       — Тогда не жди, что я вернусь и пойду за тобой! Собака!       Развернулась и побрела, не оборачиваясь, другой тропой. Шла, и злоба кипела, и этой злобой она торопилась убрать их всех подальше в память, где они все истлеют и исчезнут; жизнь у неё долгая, вечная, успеется, забудется.       Марса с Фенриром возвращались, и пока ехали к назначенной встрече, к Марсе вернулась решимость. Она уронила те слёзы по смерти, отплакалась — и первая молодость ушла со слезами — оборотни лишь раз в жизни слезами плачут, теряя детское бессмертное сердце…       Но она и ребёнком больше не считается. У неë есть право, и стоит на кону создание стаи — это решено… Через месяц проведут ритуал. Через месяц их крепко свяжет кровь. Через месяц Марса станет вожаком.

_______

      Вайц прибыл кник-пунктом и стал рядом с Варлаалом на берегу Неайга. Взглянув вниз в далёкую воду и вопросительно обернулся на саунта:       — Девчонка точно утонула?       — Озеро Неайг — ведьминское святое озеро, убийственное. Вошедший в него уже не выйдет, а из вод ничего не поднять и не вернуть. Она мертва, иначе не может быть.       Варлаал созерцал тёмный омут. Мертва. Он мог обратить еë — всë было так удачно, для этого совпало. И свершилось бы Проклятие... Ждал тысячелетия, теперь опоздал: сквозь воды ничего не увидеть, они гасят жизнь, не пропускают его взгляда. Бесполезно и невозможно искать тело.       Вайц слонялся рядом, уже скучая.       — И что дальше?       — Ждать. Отыскать Сейрала. И ждать снова. Если пятеро живы, то шестого вытянут из смерти обратно в жизнь, стоит надеяться…       Вайц вздохнул, отвернулся. Варлаал глядя вниз, тихо разговаривал с омутом:       — Кого ты пыталась обмануть, Александра? Судьба начертана. Твоя, моя, их — Шести. Рассчитала ты верно, отсекла самое слабое звено, жертвуя собой, но ничего не изменила: по-прежнему есть два исхода. Мы умрëм все вместе, в одном бою, в один час, от руки одного из нас. Или, будем жить вечно, над миром…       Чëрные воды в последний раз поймали отражения его лица, когда он выпрямился. Вайц, бродя неподалёку, вздохнул:       — Не оступись…       — Не беспокойся.       Он повернулся и действительно оступился случайно, взмахнул, ловя равновесие, рукой.       — А порядок-то пошатнулся…       Он ушëл с берега.       Подчинëнные готовы были уезжать, портал — кник-пункт — почти готов, чтобы отнести их обратно в подземелья спрятанного от людей города Фаль-Арс.       Варлаал повернулся к храму, окинул взглядом развалины, вскинул руку раскрытой ладонью вверх — взметнувшееся пламя охватило обломки, смявшиеся и оплавившиеся за секунды.       — Что, Вайц? Ты не думай, я очень злюсь на самом деле, знал бы ты, насколько сильно... Столько ждать момента — и всё сорвалось. Теперь ещё неизвестно, что будет…