Глава Первая. Проходят годы. I
17 августа 2023 г., 16:40
1994.12.02
Алеся спиной по стене сползла на табурет. Пальцы как ватные, она не смогла даже повернуть ключ. Невозможно оставаться дома дольше, выбраться нужно хотя бы затем, что не осталось еды. Ключ в замке стоял туго: пальцы давили и соскальзывали. Алеся особенно ничтожно чувствовала себя в квартире, запертой изнутри. Она сидела не двигаясь. Она — никогда не болевшая серьёзно, не пережившая ничего страшнее простуд и болезней, которые, раньше или позже, случаются со всеми детьми, не лежавшая в больнице самого короткого срока и в целом превосходно здоровая, — в возрасте восемнадцати лет обнаружила себя в состояние крайне странном. Это случилось неожиданно и так аккуратно, что, когда наконец стало заметным, было невозможно вспомнить и точно определить, откуда оно взялось. Долго не обнаруживалось признаков таких, какие можно было принять во внимание: усугублялось всё постепенно, пока однажды не проявилось внезапно, как пятна на давно сыреющих стенах. Алеся убеждала себя, что это ненадолго, что-то под погоду, от недосыпа или менструаций — пройдёт за неделю. Но цикл прервался. Обеспокоенная, она побывала у врача — он подтвердил её полное здоровье. Это вновь ненадолго её успокоило. Она наблюдала с трепетом за собой, всё меньше понимая собственное состояние, впадая в безысходность. Почти каждый день, начиная с октября, болела голова. Болит голова — невозможно есть, кажется, что и так по горло сыта чем-то, тошнит постоянно. Она потеряла сильно в весе этой осенью. Она не могла заснуть раньше середины ночи, и у неё тряслись плечи, когда она, садясь дома на стул, на кровать, или в аудитории на верхних рядах, или на работе, — всё чаще и чаще вдруг опускала голову от внезапных слёз. Было странно, страшно, отчего-то иногда вырывался тихий отрывистый смех. Ей всё хотелось узнать, отчего — смех? Поговорить хоть с кем-то... Но она не рассказывала никому, пока не была уверена, а когда стало всё окончательно ясно, говорить было поздно и не с кем. Раздался звонок. Это несколько шагов: четыре обычных шага (восемь её от слабости коротких) по коридору, мимо дверей в уборную и спальню, и шаг направо, в кухню, — на тумбочке разрывается трубка домашнего телефона. Ей слышалось, как дрожит скрученный в пружину провод. Возможно, и были друзья, которые о ней помнят, — всё же третий день кто-то звонит по утрам. Или звонят из института: ровно неделя, как она не появляется на лекциях. Хотя кому она там нужна… На часах за полдень — значит, она снова проваливалась в сон. Недавно заметила: совсем не помнит когда и сколько проспала. В стенку, в нескольких метрах в сторону от её головы, застучали. Ругались на шум. Звонок оборвался. Алеся сидела, не сдвинувшись. Питерское небо, тяжëлое, легло брюхом на крыши домов, придавило тяжестью весь город и еë саму. Ничего не осталось, кроме комнаты, двери, головной боли. Она думала, что встанет: по кругу — через кухню — в спальню, и упадёт на кровать, пролежит весь день, сквозь редкие ресницы смотря невидящим взглядом в потолок с тёмными разводами и трещиной в побелке. Ты: сойдëшь с ума или сопьëшься? — говорил человек из далёкого туманного выпускного и, улыбаясь, закладывал за развязавшийся галстук. Все смеялись и не верили, что это может быть невесело. Алеся не примкнула ни к чему предложенному. И, видимо, её наконец сломало; не первым, не вторым, а каким-то третьим способом. Она, никогда не болевшая серьёзно, превосходно здоровая, в восемнадцать лет вдруг обнаружила себя в одиночестве, взаперти, без сил. Незаметно блекла в ней жизнь, и она заметила и поняла это слишком поздно, чтобы вспомнить, с чего началось это угасание. Было около четырëх вечера, когда она, после очередного провала в сон, вновь посмотрела на часы. Она поднялась, придерживаясь за косяк входной двери, чтобы снова, на удачу, попробовать провернуть ключ — но не было сил. Она посмотрела на оставшийся на пальцах жёлтый, бескровный оттиск от головки ключа, сползла обратно на табурет в тёмном углу. Цеплявшаяся за дверной косяк рука опустилась, попала в полосу света. Тонкая, белая, в запястье видно кости. Алеся заметила и замерла, слишком удивлённая, не могла поверить, что эта рука — её. Как?.. И белая тонкая тень упокоилась на коленях. Из забытья, которое вновь стало забирать её, вернул гулкий стук. Глаза, полузакрытые и затуманенные, ещё в пелене сна, не видели. Хотелось закрыться и не слышать ничего… Сквозь стену померещился толчок, вздрогнула под ударом ручка двери. Тогда Алеся проснулась совсем и тяжело поднялась, боком отступив от стены, попятилась из сумрачного коридора. В замке заскрежетало, и послышалось ворчание голосов, в котором не разобрать было ни слова. Алеся отступала тихо, зная отчего-то, что скоро снаружи вскроют замок квартиры, но ничего не кипело внутри в поиске объяснения или решения, воспоминания, чувства — чего угодно. Металась одна инстинктивная мысль: поднимала и силилась накалять страх, ответное напряжение тела, — но, как бьющаяся в плафоне мошка не разбивает лампы, эта мысль кружилась и не вела ни к чему. Под ногами паркет хрустнул; пятка наткнулась на выдвижную полку кухонной тумбы. Алеся остановилась и, ощупав столешницу, оперлась о край, чтобы не упасть. Ничего нет, кроме бессилия. Открывалась дверь медленно. Вошли: один, второй; третий заглянул и остался в сумраке коридора, у самой двери. Двое прошли не быстро, разделились: один по коридору, с оттяжкой шагая, надвигался, напротив Алеси остановился. Другой из коридора свернул в дверь направо, в спальню, и, пройдя насквозь, появился в кухне по другую сторону. Раздался звонок. Впервые за полгода: за тот месяц крика, ссор и взаимной распалённой ненависти после её поступления в институт, за те месяцы последовавшего молчания и неутихающего смешения обиды, разочарования, отчуждённости и тяги прежней привязанности, — впервые Алеся услышала звонок с единственным порывом в мыслях, желая только одного голоса и одного слова — матери. Смотрела отчаянными глазами на телефон, вдзрагивающий на тумбе в простенке между дверью из спальни и шкафом, и на фигуру на пороге. Тянется сначала по стене тень руки, потом рука. Он не снял трубку. Он перерезал провод блестящим отражением неба. И, на миг остановленные этим шумным звонком, двое вновь двинулись. А в ней с обрубленным проводом оборвалась и опала надежда, та щекочущая тяга в напрягающем ничтожные силы теле. Оцепенелое и безразлично покорное бесчувствие разлилось в ней — и голова склонялась всё ниже перед наступающей мощной тенью, и руки охватывала дрожь: так, что замерзают локти от беспокоимого ими воздуха. Алесю обхватили чужие руки и повели. Что-то в ней воспротивилось, затрепыхалось — она поводила плечами, пыталась расправить локти, толкнула наугад в широкую грудь, которую у себя за спиной замечала неясно, как видят во сне размытые пустые силуэты. И как во сне, в досадном бессилии, её толчёк и следующий удар, и биение в чужих руках, и брыкание ног — ничто не имело физической силы и будто проходило сквозь, будто касалось взбитого пуха. Безрезультатно. И лишь блекло и размывалось мелькание света и тени перед глазами — её душило стальное объятие, — скрывалось в пелене, словно сейчас сон оборвётся или поменяет внезапно ход событий. Миг спустя руки ослабли и выпустили её, и всё вдруг перевернулось и развалилось; квартира упала, и под виском холодный паркет хрустнул и, сквозь сыплющиеся в глазах искры, раскрасился мелькающими тусклыми тенями. Теряясь на голом полу, над головой Алеся нашла угол между стеной и шкафом — и подтянулась, распластавшись, свернулась, забилась в щель, щекой прижимаясь к перегородке. Квартира повернулась вновь и стала ровно. Алеся увидела перед собой на полу лицо, разбитое и окровавленное, и блики на красной струе, стремящейся в коридор. Тяжесть в голове и звон давили и оглушали сильнее, белые колючие искры в глазах сверкали. Алеся следила за мечущимися по кухне тенями, в свете окна напротив не разбирая, кто был кем. Их трое: два силуэта фигур сильных и мощных и один — ниже, тоньше и скорее, и резче бросается на двоих. В маленькой кухне тесно и места мало уворачиваться, переступать через простёртого с разбитым лицом человека. Один споткнулся наконец, и тут же силуэт — тот, тонкий и стремительный, — разворачивается и подбивает, и толкает, перелетает в сторону так, что споткнувшийся падает, разваливается на паркете фигурой с неясными очертаниями; он не поднимается. Алеся видит его голову, бледную выбритую макушку. Там, выше, на фоне окна, которое выхватывает силуэты дерущихся по пояс, — драка тянется один на один. Шелест и звон — хватают ножи, вертятся, один бьёт, другой уворачивается и подбирается. Посуда звенит, сваленная на пол, бьётся, ботинки топчут осколки, хруст и треск. Силуэты стремительней. Ближе — ближе — отскакивает — поворачивается и подбирается — боком пропускает нож мимо и ловит наконец рукав, в прыжке ногами оплетает шею, повисает и валит. Грохот и возня по полу — Алеся смотрит, забившись в угол, не может разобрать силуэты. Слышно, вперемешку с шумом дыхания пересохшего, как хрустят под телами осколки, как после секунды затишья раздаётся хруст новый — хруст кости, выходящей из сустава. Рука ломается. Крик запаздывает и прерывается: снова хруст — новый тон, кулак проходится по челюсти, по носу, по скуле… Алеся уже не смотрела: припала лбом к стене; но — неожиданно схлынула клонящая в сон тяжесть. Всё, до этого совершенно безразличное и невидимое, прояснялось: спадала пелена с глаз и мыслей. И если тело оставалось слабо, то очнулось сознание — действовать. Спиной упершись в стенку, она подобралась и, помогая руками, встала, не высовываясь из отгороженного шкафом угла. Теперь решалась: страшно выйти, но страшно и остаться и ожидать наверняка, когда кто-то там на кухне, коротко вздыхающий и бьющий с замаха, скоро кончит и подойдёт к ней. И всё стихло в кухне, лишь слышалось глубокое дыхание. Шажком, ведя мыском по плинтусу, Алеся показалась из тени и остановила прояснившийся взгляд: те метающиеся в борьбе два последних силуэта, теперь замерли; один, простёртый на полу, и второй, тот тонкий, стремительный, боком лежит на широкой груди первого, рукой обнимает его шею с откинувшейся бессознательно головой, избитой до крови. Алеся покачнулась, снова хрустнул паркет под пяткой. Силуэт, развернув плечи, обернулся; показался бледный профиль опущенного к полу лица. Внимательный взгляд тёмного, неразличимого в тусклом свете глаза ощутимо тронул. В чертах, выделенных ярко падающими тенями, ходило сосредоточенное движение мысли. Мелькнула растерянность — выражение, отдающее всем, от холодности до испуга, — и скрылось в короткой нервной улыбке. Силуэт потянулся, поднимаясь, но ту же рука дёрнулась и плотно накрыла бок. Снова Алесе показалось лицо, уже не в профиль, а в четверть оборота — видно скат лба и впалую щёку. — Аптечку. Спирт, водку — что только есть. Был голос — хрипловатый тенор, и звучание приказа в каждом звуке. Алеся вздрогнула и поспешила, переступая и обходя осколки и простёртые три тела, из шкафчика вынуть коробку. Жилистая, белая, с разбитыми костяшками рука человека, поднявшегося на ноги по ту сторону стола, протянулась за пакетом. Только теперь Алеся, присев на диванчик и оказавшись не напротив окна, различила в силуэте отчётливо фигуру, контуры и краски. Это был человек среднего роста, худой и во всех движениях была резкость и та же сосредоточенность, какую она разглядела в лице, такая же обращённость к постоянной мысли, которая и приближала к всему окружающему, сопряжённая с ним, и отрывала от реального мира. — Покоцали. Человек говорит тихо, чуть шипя от противной, щиплющей боли в порезе: нож прошёл неглубоко, только царапнул пунктиром кожу. Алеся видела тёмный свитер, хлопающий длинным разрезом на боку: на ткани не видно крови: ткань чёрная и в разрезе белая полоса раны, пенящейся от дезинфекции. Пока человек вертится, чтобы пролить весь порез и наносит мазь, которую достаёт из собственной сумки, Алеся успевает его со спины разглядеть — видит чёрные волосы, собранные в пучок, растрепавшийся в драке. Потом, вновь взглянув в лицо, наконец понимает, что это — женщина. И не успела задуматься, как перебил все мысли требовательный голос: — Людей этих знаешь? — Нет. — М. В порядке? Расскажешь про себя? Алеся пыталась объяснять и рассказывать, перебираясь с трудом по наводящим вопросам, сидела, неосознанно отведя взгляд в сторону. Её слушали, тоже не глядя: женщина не смотрела и не показывала лица, не давала смотреть ей в глаза, даже видеть их. Алеся завершила: — Это второй месяц, как проявилось, но наверное было и раньше, ведь не вдруг… Месяц назад ещё было совсем незаметно, слегка. Теперь — вот. И неожиданно для себя улыбнулась, опуская голову и упуская с губ тихий отрывистый смешок. На другой стороне стола, где, присев на край тумбы, женщина быстро переплетала растрепавшиеся волосы, послышался тихий вздох — ответная нервная улыбка. — То есть, родных нет, близких… — и, глянув на кивающую Алесю, она стянула волосы и, откинув косу на спину, шагнула к столу. — Бумагу и карандаш, — и проследила, как послушно, без признака рассуждений, Алеся поднимается отыскать нужное. — Паспорт ещё. И собери вещи. Взглядом проводив, уже с полной уверенностью в своих догадках начеркала пару строк на клочке. — Идём. Алеся увидела мелькнувший силуэт в коридоре. Оделась быстро, не помня уже ни тяжести, ни бессилия, и выбежала вслед за удаляющимся стуком каблуков. — Куда? Запирай дверь, — усмешкой охладил голос. Замок оказался не взломан, исправен, и Алеся выдернула ключ, не заметив, как легко его провернули пальцы. — Идём. Она мчалась вслед за стуком каблуков — идём! — бежала вниз через ступеньку, выбегая в парадную, следуя за мелькнувшим в дверях плащом. — Идём! И голос, и плащ терялись впереди, Алеся нагоняла на поворотах, успевая услышать или поймать вновь за углом, но теряла и торопилась, петляла, петляла и петляла в дворах, не видя, не понимая, не думая… Казалось местами, что окончательно потерялся светло-серый раздувающийся край распахнутого зимнего плаща, и Алеся останавливалась в нерешительности, не чувствуя ног и будто бы почти приходя в себя, но вдруг — оклик — и дальше, мчаться и петлять без разбору и памяти. Так, вновь последовав за ускользающим призраком, за углом она встретила спину. Бег остановился. — Дальше мне не по пути с тобой. Туда — та дверь, там отдашь записку. И плащ взметнулся мимо неё. Алеся осталась одна в тупике с дверью. Шаг, второй, и остановилась. — Иди! Ещё виден был силуэт в дымке сумерек в перекрёстке дворов и улиц. — Иди! Скажи, что от меня! Скажи, что Маракхай прислала._________
Маракхай, ещё в квартире, приподнявшись над потерявшим сознание фальтом и впервые заметив Алесю, решала судорожно: нужно было знать, что делать с девочкой — девочкой слабой, растерянной и полуживой от истощения, к которой она явилась в порыве, последовав за тремя из курьерами. Она приняла их за «пятнистых», вышедших на промысел: нашли себе человека одинокого, незаметного и собрались обедать. Но видя, как подавленно, неосмысленно покорно слушается её Алеся, она в ней разглядела другую, более существенную ценность для тех троих, и подтвердила, проверив их документы. Это не «пятнистые», — всего лишь курьеры. Из-за всего этого сбился график. Потеряв час, Маракхай через арки дворов явилась с опозданием на место встречи с Марком. Марк, слегка замёрзший на улице, встретил немым непониманием. Вчера, в телефонном звонке, Маракхай требовательно повторяла: в назначенный час, минуту в минуту. И, зная её, он не мог понять не только опоздания, но и вида её лица — вполне довольного. — Надо торопиться, да, Марк, надо торопиться, — сказала она вместо приветствия, проходя мимо. — Но всё стало проще, намного проще. Только заглянем в одно место. Марк последовал за ней, сворачивая в противоположную подразумеваемой сторону: изначально собирались они в «Кетцаль». — Что там? — Пустячок, Марк, нечего думать… Маракхай молчала, пока они шли вдоль канала до поворота переулок между домами. Там, скоро шагая вдоль стены дома, она разъяснила ему отрывисто, схемами: — Алеся — меченая, метка фальтская. То есть — она, девочка, связная: глаза и уши, проводник, живой передатчик. Метка выходит на связь, когда меченый человек сталкивается с нечеловеческими существами. Девочка долго не выходила, видимо, из дома, и курьеры пришли проверить, что с ней. Я её отправила к известным нечеловеческим мордам в «Заварном»; её там по доброте не принять не смогут. Метка даст сигнал, «Заварной» обнаружат и спугнут — известные лица сбегут и потащат девочку с собой, но попытаются ограничить воздействие метки. Девочку нужно будет не упустить — ты проследишь — и продать потом её местоположение за информацию. Наёмника я достану сама. Такой теперь план, старый забудь. Разберёшься. М, нам туда… У неё каблуки на железной подкове, размеренный шаг через ступень, и вся парадная, когда она вошла, звучала грохотом этого холодного, жёсткого шага; она, проходя посредине лестницы, будто надвое разбивала её. Она отперла дверь, скинула ключ в карман и прошла первая на кухню, переступив небрежно через голову одного, потом через протянутые ноги другого и оглянулась. Марк, вошедший за ней, остановился в прихожей. — Портфель! Он передал ей серебристый кейс. Маракхай, нервно набрав код на замке, откинула крышку, взглядом охватила содержимое. — Не стой, Марк. Этих переверни, вот, двое; двое, которые подальше от двери, давай, без стобняка. Лови. (Ему в руку прилетел коробок.) Там простая короткая игла, с подкожной инъекцией справишься. Не таращь глаза, делай. Он присел между двумя бессознательными телами, вскрыл коробок, морщась. Не любит он этого... Маракхай, встав над простёртым мужчиной с разбитым запёкшимся лицом, склонилась, брезгая присесть, подхватила безвольную мужскую руку, повыше локтя воткнула широкую иглу и ввела набранное из мутной склянки зелье. Отпущенная рука упала на паркет с сухим стуком. Маракхай выпрямилась. — Вот этих двоих оставим, их вывезешь после. А за этим пока посматривай, только лицо бы отмыть... Когда окочурится, сразу мне сообщишь. Не таращься, Марк, всё в порядке. Я знаю его личное дело, ему давно засвечивает солнце… Лучше тело мне послужит: нужно испытать яд. (Она носком сапога тронула руку с закатанным рукавом, недавно уколотую.) Как бы между делом собрали портфель, заперли квартиру, спустились. — Оставшихся двоих курьеров сбыть нужно — это не первой важности; снотворное, его ты вводил, сильнодействующее, очнутся не скоро. Теперь подробно о том, что действительно теперь важно… Марк слушал, изредка переспрашивал и запоминал, следуя за ней с отставанием в шаг. Шли вдоль канала, и серебристый портфель, покачивающийся в руке Маракхай, бликовал от фонарей. Скоро распахнулись навстречу широкие двери «Кетцаля». — Как только будешь готов, но не позже, чем через два дня, дай знать. Если что-то пойдёт не так, я сама сдам «Заварной», но главное — не упусти Алесю. — А когда я еду? — К Эристалю с заказом поедешь, вызовешь его, когда я скажу. А пока ты — здесь. И без спиртного. Ей подали пива. Марк стоял рядом — колебался, сомневаясь в её решение, сомневаясь во всём этом деле, чувствуя затаённую в основе его почти маниакальную идею. Так и складывается у Маракхай жесткая улыбка, поджимаются губы: «М», — неизменное. Маракхай снова жёстко улыбнулась, замечая, как посматривает на неё Марк, перемигнулась с барменом: — Скажи, Цулигов: нервы всегда были ни к чёрту или теперь такие стали? Бес осклабился стёртыми зубами и в шутку погрозил коротким пальцем. Маракхай рассмеялась, вместе с купюрой передавая записку, только что нацарапанную. Цулигов на просвет смотрел купюру — читал. Потом спалил, опустив под стойку, чтоб не видно было из зала, — бумага в пепел рассыпалась. Маракхай, смеясь, свела взгляд на подбесков-служек — те ничего не заметили. Это подтвердило ещё раз установленные между ними договорённости. Маракхай кивнула Цулигову: — Конечно. И вот что, сгоняй своих подбесков тут в одну квартирку — два прибитых комара. Путь у тебя очухиваются… И ещё — хочу лично убедиться. Пока Цулигов, хромая, выбирался из-за стойки, она скорым шагом обошла просторный, дорого обставленный зал, ударяя каблуками по модному, лоснящемуся до блеска паркету, окончательно пропитываясь запахом ресторана и вбивая в подошвы его острую пыль. На неё оборачивались. Маракхай высокая, худая, черноволосая, глаза чернющие, в тёмных пятнах от недосыпа. Такое входило в моду — внешность героинового шика. Цулигов выбрался из-за бара и удалился с Маракхай. Вместо него на месте оказался извилистый бес; приоткрыв рот, быстро пересчитывал деньги. Марк, украдкой допивая кружку пива, слышал исходящий из бесовского рта гнилостный запах. Слышала его и муха, закружившись у беса перед лицом, — бес перестал отсчитывать купюры, покружил белëсыми глазами следом за мухой, и вдохнул, вытянув губы, — муха исчезла за гнилыми зубами. С Маракхай Марк встретился уже на улице — она появилась откуда-то из-под земли, весьма довольная. Дальше — по лабиринту дворов, к каналу под закатным солнцем она идёт, оставляя за собой след, который не смывается дождями. Идёт по натоптанной дорожке, которую ни с одной другой не спутать, — на это её весь расчёт: слиться с другими следами. Вышли; снова вывернули вдоль канала. — Ты же запомнил всё? М. Я не сомневаюсь. И вот ещё — пока ты в городе, займи квартиру человеческой девчонки, а как уедешь — закрой; девочка, может быть, в неё ещё вернётся, может быть, даже в этом году… Нужно, чтоб получилось, Марк, нужно выжать на декабрь все силы… Ключ, ключ!.. Чтоб порвало эти брелоки, спутались… (Она всё же выудила ключи из кармана и бросила Марку.) Теперь всё. Встретимся по условию — и не упусти её, Марк! Жди — будет «Заварной»! Он кивнул на прощание, глядя, как она, махнув через ограду, плеснула — бросилась в канал, и тёмные волны, не скованные льдом, сомкнулись над ней. Она выплывет, выберется на пристани, пройдёт по людным площадям, чтобы окончательно сбить преследователей со следу, — кто-то обязательно придёт по её душу, в этом нельзя сомневаться. После заберёт из тайника свой серебристый портфель и уедет — только так возможно покинуть Петербург без нависшего хвоста и следов._________
«Заварной —» — сторона вывески со вторым словом истёрлась и скрылась в мраке зимнего вечера. Алеся взбежала по крошащимся ступеням и, налегая всем весом, отворила тугую дверь, входя в пьяный смех, расстроенную музыку, в спёртый промасленный и пахучий туман. Кабак. Она прошла вглубь. — Тебе чего? Мужчина, помещавшийся за стойкой, провёл по ней ленивым взглядом и с равнодушием склонил вновь голову к счётной тетради. — Я от Маракхай, — она ответила едва слышно, сама с трудом различив свой голос в царящем шуме, протянула записку и, не донеся до подставленной ладони, скромно положила её на стол, зябко отдёрнула руку, прижала к груди. У бармена смутилась лысая бровь, лоснящийся лоб заиграл складками. Взгляд прокатился по записке: сначала хмуро, потом бессмысленно, поднялся на миг на Алесю, отчего у неё вниз поползли плечи и пальцы бледно стиснулись на ремне накинутой на плечо сумки. — Эй! Эй, где ты там? — гнусавый окрик раздался, повис в чадных сумерках и узко донёсся к приоткрывшейся в чернеющем закуте двери. — Иди, к тебе. Мужчина вздохнул ворчливо и двинулся из узкого закутка за стойкой, держась ближе к дальней стене, чтобы дать дорогу явившейся из-за дверки девушке. Она плавно скользнула мимо, в слабых лучах перекрёстного освещения, клубящихся от дыма, ясная, озарённая светом собственным. Густой туман от неё раздался, будто в подоле платья она пронесла сюда вольный воздух — и донеслось дыхание свежести в застоявшемся, закоптившемся, пропитавшемся смрадом человеческого падения кабаке, — будто вот-вот дуновением колыхнёт выправившийся из мягкого пучка золотой локон, и вышитые по тёмному платью тысячи белых птиц взлетят по затрепетавшим складкам длинной свободной юбки. Она подхватила, как по ветру поднявшуюся, и ветром же положенную ей в пальцы записку и, не прочитав ещё, взглянула на Алесю. Шум, и свет, и балдахин дыма — затихший и откатившийся на миг воздух сомкнулся. Алеся, сквозь перекрёстный беспорядочный блеск разноцветных ламп, сквозь горькую мешанину запахов, шумов, голосов и криков, поднявшихся в углу, зябко повела плечами, опуская голову под прямым любопытным взглядом ясных, даже в грязной тени различимых, серых глаз. — Я от Маракхай… Алеся украдкой всмотрелась в лицо, не тронутое никаким новым выражением, и засомневалась, что её расслышали. Однако ответ последовал: ни слова, ни звука, ни поворота головы, только поманившая её, едва дрогнувшая в жесте рука. Алеся направилась за девушкой и оказалась в тёмном углу, где тёплая ладонь мягко и крепко схватила её запястье, провела во мраке за дверцу, мимо кухни, и утянула в неожиданный поворот, в узкий коридор, где несколько шагов прошли в полной темноте — и Алеся оказалась на лестничной клетке, одна, слыша вверху, на лестнице, едва уловимые уносящиеся мягкие шаги. Легко взбегая, девушка, уже на пролёт впереди, развернула записку, прочла и вдруг задумалась — и сбилась с шага, запнувшись носком о ступеньку. Она дождалась Алеси и, взяв за рукав, потянула за собой. — Осторожно, не споткнись о порог, — звонко раздался голос; Алеся вслед за девушкой вошла в светлую, обжитую квартиру. — Ты дома, Лис, вернулся с темнотой? Лис, ужин? Нет? Спрошу в баре… Располагайся! Оставь вещи, пальто брось здесь, я заберу... Утащить бы что-нибудь с кухни, Лис? Вийга не принёс ничего? А, сегодня в ночную… Ты садись. Я — Лана. Слова пронеслись мимолётным дуновением, как и сама Лана, и рука, протянутая для рукопожатия, скользнула из мельком задевших её онемевших пальцев._________
Лана вернулась в ночи в квартиру над «Заварным» — ей позволили перерыв, пока разливали спиртное другие, — и мягко упала на диван, откинув голову. В краткой минуте она находила отдых, но не силы усидеть на месте спокойно: и, протянув ноги, краем каблуков постукивала по паркету, напрягая и расслабляя попеременно мышцы. Лис отточил ножом карандаш и думал: сидя на стуле, по-татарски подвернув ноги, замер, весь увлечённый погоней за мыслью… Лана отвлекла: — Лис: Алеся? — Спит давно. — Мы оповещаем о ней? — Она человек, она меченая. Её пригнала сюда Маракхай. Было много соображений, мало бумаги и размах почерка, недостаток выражений среди изученных слов недоученного языка. — Маракхай не появляется просто так. Лана отвлекала. Всё же Лис скоро поймал на карандаш и навернул слова. На крохотном клочке собралось всë, что он успел узнать о ней, об Алесе, за те несколько часов, прошедшие с её прихода, всё, что стало известно из переданной записки, и всё, что он сам понял по запахам, чувствам и оставленным следам — он знал всё, что мог выяснить сам, и теперь он рассылал письма. Лана, всё постукивая каблуками, следила слегка и иногда за ним, и зеленью в глазах таилось озорство. — Ты опять шевелишь губами, когда читаешь. Я не читаю по губам, Лис, не поняла ни слова — я шучу… Ты видел в записке? Маракхай знает моё настоящее имя. И фамилию. В записке: «Г.И.Г.» инициалы. Плохо? И вот я тоже не знаю. Что дальше будет? С нами, с ней? А дождь к полудню и поножовщина к вечеру? А Маракхай — заарканят её или снова упустят? Террористка она… Что? Я не знаю, и не смотри так, я смеюсь только!.. Ты знаешь, что ты солнце, Лис? Ты каждый день возвращаешься с темнотой, с улицы скрывшись с закатом, и в руках у тебя стрелы, и зелень и юность твоя — весна. Или ты правишь колесницей, четвёркой в упряжи, как другой солнечный бог? Я шучу, не оглядывайся... Она худая. За ней присмотреть нужно. Я до утра всю ночь в баре, ты во всю темень здесь? — как всегда будешь. Потом сменимся. Нажарим оладий — было б из чего... Лис поднял голову, прислушался, потом встал и засобирался. — Тебя зовут. — Слышу… И Лана тоже поднялась. Разошлись на лестнице: она слетела вниз, он взбежал, чтобы на крыше найти Джесе, к полуночи пригревшегося за трубой на старом шезлонге. Джесе, фальт, предатель и отщепенец, ютился с ними и был мэри — творил ломавшие пространство зеркала кник-пунктов, через которые пускали эсты своих почтовых птиц.
