Дорога проклятых

      Петербург не давали долго: Шейда из простой гончей уже вышла в командующие, шестнадцатый год без потерь водила свой отряд, но до сих пор тоскливо получала назначения в города Литвы, Польши и Чехии, иногда, чуть оживлённее, в Баварию или другие южные районы Германии, но там часто передавали ведение дел брандрисовским коллегам и бросали погони, не переступая установленных между членами ФОЗГ границ.       Но, более того — ещё хуже — её с отрядом не допускали даже до отправления в миссии резервом; только изредка они заглядывали на север в конце весны, когда почти невозможны становились активные действия и всё катилось в волокиту документации; в задыхающихся затемнённых штабных квартирах солдаты, проведшие ловчий сезон в Петербурге сидели, сытые безумными зимними охотами, а Шейда и её отряд, как зелень какая-то, разгребали документы, горько и жадно глотая рассказы, истории, запахи, сытую медлительность и выражение слипающихся от пережитых удовольствий борьбы и жестокости глаз.       Но теперь, наконец, Петербург дали. Резервом поставили на декабрь, после окончательного восстановления от летнего затишья.       Летом долгие солнечные дни пресекали работу — почти не случалось стычек, загонов, операций; перебои с информацией, разведкой; изредка что-то захватывали. Но в целом летом каи были почти бессильны, и военные действия останавливались, и все разводили руками и жали улыбки: что ж поделаешь, лето — солнце, никуда не сунешься, — и покидали города человеческие для своих подземных.       В октябре активно разворачивали наблюдение, навёрстывали упущенное за несколько месяцев, восстанавливали сети. Так к концу осени отслежены были тропы эстов, неделями луча не пробивалось сквозь облачный заслон.       И Шейду здесь солнце обошло дважды: она с отрядом назначена была на лучший период, в ловчий сезон.       Она Петербурга ждала, почти землю скребла и загребала, бия берцами от нерастраченного энтузиазма, брожения сил в теле.       В ночь с 1-го на 2-е декабря, зеркалящийся плоскостью сломанного пространства кник-пункт охолодил приятно лицо, голову и руки, и Шейда из отправного зала в Фаль-Арс перешагнула в низкую комнату приёмного пункта в пригороде Петербурга. Но и эту серую низкую комнату, и пункт регистрации с жёлтыми и пыльными стенами, где отряд держали треть часа, вносили каждого из шести прибывших в списки, подавали за подписями и подтверждали — Шейда запомнила отголосками; её грызло звенящее напряжение в мышцах.       Она готова была — она бы пошла, если ей только крикнули, — готова была сорваться и бежать, махнуть километров пятнадцать, весь путь отсюда до квартир, где их размещали. Нетерпелось.       Ей кто-то сказал однажды, ещё в детстве, что у неё узкие зрачки и бельма в глазах, и она поэтому будет хорошим бойцом. Она не помнила, кто говорил; ни лица, ни голоса не помнила, но личность была компетентная; Шейда ждала настоящей себе пробы, испытания этим словам (в которые она верила истово), и между этими мыслями взгляд её глаз, глаз с узкими зрачками, совершал по жёлтой комнате выпады, кидался неожиданно на кружащие под лампой пылинки, уничтожал их по одной.       Потом в пути по ночной дороге из автомобильного окна она так же метко искала чего-то, и совершала выпады взглядом, впадала в дрожь и резко оборачивала каждый раз голову, под фонарём замечала промелькнувший силуэт. В любой миг готова была к погоне и атаке.       — Тебя как собаку — первый раз на природу вывезли.       Даркария вёл машину, и Шейда только что вспомнила, как давно не видела его (он четвёртый год по нескольку недель работал в Петербурге неотлучно, в Фаль-Арс прибывал редко и не пересекался почти с ней). Она, кажется, не заметила его с самого начала, не узнала и, может быть, забыла вообще, что он из себя представляет. Она смотрела намеренно в окно и вспоминала: он должен быть всё такой же, немного застрявший в тридцатых годах со своими коричневыми твидовыми пиджаками, классическими брюками, широкими лацканами и воротничками. И балморалы, и французские, узкие и тонкие, усы…       Она вздохнула спокойнее; уже не электризовало напряжение, но воодушевление, мягкое, ночное, с пьянящим тусклым светом фонарей — вдохновение несло её… Окликнула намеренно коротко:       — Что у нас с экспозицией?       — Приедем, там Гера расскажет.       …Они приехали, и Гера, такая же строгая, статная и античная, какой была года четыре назад, рассказала, толково и конкретно, очень по делу, и указала на карте точки — но толку-то от этого, толку! Какое дело до карт, что за забота, если ничего не было! Не рвись, стой в резерве! И Шеин (о, как же она ненавидела сейчас!), покровительствующий старший брат, старше по годам и по званию, даже ей в лицо не взглянул. Раздавал приказы и поджимал нижнюю челюсть, чтобы скулы мужественно пересекло тенью (и ведь думает, что это незаметно, не видно, что он это намеренно делает, как будто Шейда не догадывается о его этом самомнении!), а её послал, как простую гончую, а она шестнадцатый год в командующих — цем, и ей, в конце-то концов, дали Петербург.       Она целый час немая от злости была, с бурлящим кипятком злобы внутри шла куда велят, и говорила, что говорят, и раздала приказы, и передала отряд, своих пятерых подчинённых, Шеину на руки и осталась на позиции (а они ускакали, радостно ускакали воевать без неё). И до сих пор стояло пеленой это резкое безжалостное разочарование, убитая, внезапно подкошенная и оземь грянувшаяся волна вдохновения, волна мечты о городе, откуда привозят истории о самых захватывающих погонях и облавах, — эта сила, высоко нёсшая её до сих пор, лежала придушено.       А теперь Шейда сидела у барной стойки в «Заварном» (и это — с горечью — её позиция!), и рядом сидел Даркария (вот тут-то она его, беспричинно-зло испытывая взглядом, рассмотрела: всё такой же, из тридцатых, с пальто, с лацканами, с воротничками, с усами-карандашом, разделёнными чисто выбритой ямочкой над верхней губой, и с приглаженными в пробор блестящими волосами. Настолько из той эпохи, что и она, Шейда, по его замечанию, похожа лицом на Жанну Д’Арк из фильма 28-го года, только нос у Шейды меньше и тоньше, и вздёрнутый; собственно, не так уж важно, она этот фильм не помнила); он заказывал спокойно стопку крови — и ещё и оплачивал! — пока там, за дверью кухни, наверху, брали штаб-квартиру, которая этот «Заварной», бар с двойным дном, для людей и нелюдей, содержала и этой кровью и прочими лакомствами снабжала, квартира, о которой тоже слухи ходили; четыре года не могли найти… теперь вскрывают.       И негодование вдруг поднялось и перекипело:       — И сколько ждать? Чего ждать? Да, поспокойней? Ловчий сезон просидеть в баре, потому что брату так захотелось.       — Он руководитель операции.       — И полковники бывают идиотами, что уж о нём говорить!       — Он выше тебя по рангу, тут работает третий год…       — Ну ему-то виднее, виднее! Пусть руководит! И отстранять меня намеренно без видимых причин тоже в его полномочиях?       — Мы выжидаем; спокойнее, уже обращаем внимание на себя…       — Выжидаем? Я была гончая, и командуя отрядом осталась гончая, я не выжидать должна… И я спокойна! Само спокойствие…       Она всё-таки слишком для этого места расшумелась. На неё оглядывались, начинался ропот, и действительно пришлось поскорее уняться. За неё и так взгляды цепляются.       Потерев за ухом выбритый недавно наголо висок, Шейда свесила ногу с высокого барного стула и встала.       — Пройдусь.       — Пройдись.       Даркария её проводил косым взглядом, повторил в рюмку, чтобы она услышала — Шейда по голосу поняла, что её он раскусил, но не сделает ничего и не остановит.       Она духом вылетела на улицу, на рысях обошла дом, вскочила, почти не притормаживая, в парадную, миновала чёрную дверь из «Заварного», пробежала четыре пролёта вверх, притормозила только у третьего этажа, шагом дошла. На лестничной клетке здесь стояли по стенке все пятеро шеиновского отряда и двойка из её, столько же от Даркарии — девятеро, полторашка.       — Что тут?..       И не договорила, взглядом найдя своего бойца: у него половины левого рукава не было, только обрезанный наискось, очень ровно — ни нитки не вылезло — болтался у плеча оставшийся кусок. Но не то страшно — так же, по локоть, наискось, снята была с руки почти вся кожа, как мелким абразивом отшлифовали все верхние слои, в три четверти сократили естественную толщину рогового слоя. Под оставленной тонкой, как яичной, пленкой наливались и перекатывались белые ткани, расцвечивались ярко кровью в просвечивающих сосудах, под мягкой прослойкой жира подрагивали конвульсивно различимые волокна розовых мышц; в пальцах бело светились костяшки, корни сточенных ногтей.       — Регенерирует?       — Потихоньку.       Он зажимал плечо, выставлял руку вперёд, чтоб не коснуться случайно себя или стены, придыхал сквозь зубы… Гера, объяснявшая вчера ночью экспозицию, отслонилась от перил, едва заметив старшую по званию Шейду, произнесла чётко:       — Это ведьмачий ды́мок, после него восстановление медленнее проходит.       — Что за штука такая?       — Тут есть одна ведьмачка, полукровка — эстка; приезжает раз в месяц в город, сбывает ходовой товар, берëт заказы на редкости. Эстам она гонит ды́мок. Это взрывчатое вещество из неизвестного состава трав, при контакте с открытым огнём быстро воспламеняется и выпускает дым, действующий на любое неживое покрытие… На нас он разъедает только кожу.       Кто-то присвистнул тихо, насмешливо.       — Мертвоваты мы… На этих, собаках, только волосы едва опаливает.       Шейда прошла по ступеням и стала на пролёте; наискось, в просвет между перилами посмотрела на выползающее из слепого проёма двери белое, рваное, быстро рассеивающееся облако.       — И как с ним действовать?       — Никаких действий мы предпринять не можем, они и не нужны: через несколько минут соберётся сам. У эстов есть стабилизаторы, которые в определённый момент срабатывают, деактивируют и всасывают ды́мок.       Шейда поднималась; берцем пнула спускавшийся по лестнице плотным, как тополиный пух, комком ды́мок. Частая сетка ткани шнурков облезла слегка, на полтона выцвела, чёрная плотная сапожная кожа равномерно потёртой стала… Шейда пошла аккуратней, присматриваясь, отскакивала пару раз от выдохнутых квартирой ей навстречу сгустков дымка, которые выедали ступени так, как ноги вытаптывают их за несколько лет.       Оставленные внизу отрядные беспокойно проследили за ней, но следом не двинулись.       — Почему нет копии стабилизатора?       Гера подошла к перилам, ответила в пролёт:       — Не удалось и не представилось возможным до сих пор взять образцы ведьминского ды́мка для их анализа, также как и не удалось обнаружить и захватить стабилизирующее устройство. Эсты аккуратны…       Она замялась на секунду, но продолжить ей не пришлось. Крикнула Шейда:       — Gruppe, hört zu! Es ist vorbei, machen Sie sich bereit, den Feind zu treffen. Marsch!       Все, кроме раненого, как один рванулись наверх.