Дорога проклятых

      Когда закрепили на крови стаю и ничего больше ещё не успели ни сделать, ни даже придумать, в Логовой Норе собралось в первую зиму около сорока эстов.       Они набивались по вечерам в тёмные комнаты. Сидели над огнём, разложенным в оградке из камней посреди блока, смотрели, как дым вытягивается в пролом в плите крыши, в который капает талым снегом, обваливается нанесённая с холма земля и свешиваются корни разросшейся буйно травы и уцепившихся за камень берёзок; смотрели, сидя на подметённом, уже расчищенном от мусора полу и с каждым днём становились спокойнее.       От кострового тепла, от тепла близких сердцу лиц потихоньку отогревалась замороженная, стылая жизнь, в которую их вогнала вечная гонка насмерть; возвращался интерес к будущему, росла уверенность в завтрашнем дне, — и из затравленных облавами, привыкших ютится по подпольям и чердакам, приучившихся не надеяться и не представлять, что будет с ними дальше, завтра или сегодня, или в следующий час — появлялись среди них деятельные и озабоченные, и уже к первой весне не усиживались на месте.       Логовую Нору — кривую трубу из блоков, в слепых стенах которых они прорубили окна, — привели в порядок; наладили сообщение; заселили почтовых птиц вместе с Птицеловом, устроили псарню.       Но никакого скота, предупредила Марса, никакой промысловой птицы и кроликов, и ни одной запруды на реке; никакого рытья колодцев, никаких водопроводов; а ты, Ника, что ж, ты можешь попробовать восстановить ту станцию выработки электроэнергии, её-то сюда до нас завезли фальты; но ничего более. Потерпим ведьм, чтобы они терпели нас, — и нам придётся оставить всё, как есть.       Марсе не приходилось долго настаивать: они убедились в её исключительном умении понимать и чуять все движения всего мира вокруг, так что подчинялись почти что беспрекословно, тем более в таких простых и понятных приказах. Они ей поверили, и поверили в неё, а затем и в себя начали верить.       Они были разные и похожие одновременно.       Многие — те, кто в полнолунную ночь пережил бой со зверем, изорвавшим зубами; бой со смертью, идущей по следу пролитой крови; бой с занесённой в рану заразой и с новой сущностью, которая врастала в них медленно, и они врастали в неё — обращённые, кому обращение перечеркнуло жизнь, навеки изгнало из прежнего мира и вырвало опору.       Или они были урождённые, но таких было мало.       И были среди них псы — отдельная каста: выросли в болоте, стояли на собственной воле, а стать рвались полубогами…       Марса, эсткой урождённая, была без прошлого, без рода и без дома. У неё было другое: она стояла на собственной силе, опираясь на меч, и не роняла головы перед грядущим. Вслед за ней они тоже наполнялись силой и волей.       Логовая Нора полность обустроена в концу лета 1990-го.       С осени гарнизон постепенно и неуклонно стал пустеть. Стая разъезжалась на зиму, в свои зимовья, потому как зимой (в фальтские ловчие сезоны) даже на земле ведьм опасно было собираться большими группами. К тому же окрепли связи: окреп дух, окрепли силы, и они расходились, прикрытые рукой вожака. И вспоминались прежние города, где их ждала работа, и у иных были иногда семьи, и иногда был дом — если и не было, то всё равно — мало кто хотел оставаться в Логовой Норе, в которой, несмотря на прорубленные окна, всегда царил гнёт темноты. В Логовую Нору теперь приходили те, кто бежал откуда-то, потеряв прежний дом; те, кто хотел отдохнуть от погони и залечить раны; те, кто только что прибился к стае; те, кто просто проезжал этот перевалочный пункт по пути в мирняки.       Постоянно оставались только занятые в управление — вожак, попеременно ветераны.       Теперь, в декабре 1994-го года, за двенадцать дней до полнолуния, в Логе были: Рейм, почти все полномочия власти перенявший; Птицелов, при Логовой Норе безотлучно служивший; Ника, которого держали пленным, лишь изредка посылая; Нади Кинари, которая почему-то никак не решалась всё бросить и вернуться в Индию, где оставила сына в монастырском приюте; Ном, который тоже не ехал в Северный родной мирняк; Гайдин, который метался в нерешительности, боялся потерять безопасность и ждал ответов на письма, посланные в германскую стаю Ортегу. И все они в последние дни забыли о Марсе и не видели её.

_________

      Это было утром, гарнизон стоял молча.       Спокойно было.       Ника вышел на пристроенное у разрушившегося шва между блоками крыльцо. Там нашёл суку: застал её лежащей на ступенях, свернувшуюся, укрывшую лапы хвостом. Но стоило дверь приоткрыть, она поднялась, вывалила язык, не лаяла, но и в руки не далась — вскочила мимо него в дом.       Ника, заперев дверь и отряхнув брюки от белой шерсти, оставленной обтёршим его ноги собачьим боком, последовал за скрывшейся где-то в доме сукой, у которой за ошейным ремнём было приложено сообщение.       Сука примчалась прямо в Печной блок, в кухню, к Марсе — та сидела на скамье ко входу спиной. Сука стояла, махая хвостом, и, когда Ника вошёл, скакнула навстречу и обратно. Он увидел измазанную в крови белую собачью морду.       Кровь натекла со стола, на котором брошено было недоразделанное мясо; собака зубами его хватала, глотала, голову с ворчанием пряча под стол.       Ника брезгливо отодвинул ножом куски, чуть с края не свисающие. И тут заметил, что Марса держит руки на коленях так, что ладони раскрытые лежали все окропленные.       Ника мысленно плечами пожал: у Марсы причуды какие-то, так что и не лезть лучше, только голову забивать. Докопаешься — явится откуда-то из тени этот Фенрир (хорошо, что его отослали из Лога), возьмёт за запястье поверх рукава или заглянет в глаза, и у Ники язык пересохнет и все мысли посыплются в какую-то открывающуюся прикосновением или взглядом пустоту, пропадут в сладкой дрожи нервов, неясно отчего возникающей. Эсты все странные, и каждый по-своему, но Фенрир… А вообще, Нике не до этого; его дело — позвать кого-то, чтобы сами смотрели, что принесла почтовая собака. Не лезть же за сукой под стол?..       Сука поползла вбок, как только он присел, заглядывая под столешницу, и с рычанием заглотала кусок и в убежала; недалеко, правда: с рук Марсы натёкшую кровь слизывала.       Он подошёл. Марса сидела, покачивая ногами, и губы шевелились, будто она нараспев говорила, но совершенно беззвучно, и горло у неё поднималось и опадало — это движение горла, с неровными вдохами и выдохами, было даже отчётливей, чем движение губ; может, губы и вовсе не двигались — Ника не приглядывался, да и вовсе смотреть не хотел после того, как она, головой водя, на него случайно подняла глаза. Ему не понравился жутко её взгляд: равнодушный, внутрь обращённый и что-то недосягаемое знающий, не от мира сего. Такой взгляд, он подумал, у некоторых детей, таких, которые в стороне от всех в углу ведут свою игру — и знают что-то, что никому кроме них не дано знать. Они не дают ответного взгляда. Это отталкивало.       Вот так она на него повернула голову, и так же отвернула. А потом встала и пошла. Тут же сука заворчала, распахнулась пасть, способная Марсе руку отхватить, и брызнула с чёрных губ слюна, потому что в этот миг Ника поймал суку за ошейник.       Он давил волю собаки и заставлял стоять на месте, и всё равно провозился долго, потому что собака не до конца подчинялась внушению, рвалась и скалилась, а у него курчавая чёлка лезла в глаза, потому что он брезговал волосы поправить руками, которыми пришлось лезть за грязный ремень ошейника, разгребать шерсть и выискивать записку.       Записка была от Нелль и была отправлена Марсе: узел на тонкой бечеве, перехватывающей свёрток, был отмечен коричневым.       Марса вдумчиво, как призрак, шагала, поднялась до середины лестницы.       Ника окликнул её и на ступенях нагнал. Он почувствовал, подойдя к ней, что-то — будто расходилась какая-то магнитная волна, отзывающаяся приятным, как лëгкое щекотание в носу, раздражением на коже. И, безусловно, другой мысли быть не могло, исходило это от Марсы.       Но она его, кажется, не слышала.       Ника заторопился сказать то, с чем собирался, и на миг почувствовал, как завязывается язык и тупеют мысли (то же, что бывало, встреться он взглядом с Фенриром). С этим мгновенным отупением рушатся все длинные логические цепочки рассуждений саунта — выстраиваемые наперëд, используя больше, чем работа человеческого сознания, сверх памяти, сверх широты обзора... Но Ника встряхнул головой и нашëлся со словами:       — Это вот — тебе прислали, возьми…       Он стоял на пару ступеней ниже, беспомощно протянул руку с бумажкой.       Марса развернулась на месте, не резко и почти без шума. Ника заметил с усмешкой, что взгляд её тот же — внутрь направленный.       — На охоте я не промахиваюсь, попадаю в сердце. Глаза видят, а я в землю смотрю.       Ника косил неловкой улыбкой:       — А это… о чём?       И меняется взгляд Марсы, и вместо чего-то полного, сосредоточенного на внутренней мысли, проглянуло другое, бесцветное, будто пеплом посыпанное.       Ника спохватился:       — Нелль собаку прислала. Тебе послание.       Марса опустила глаза на его ладонь, на которой он поднёс ей свёрток, и уже подняла руку, но остановилась и не коснулась: так и стояла, будто не дотянувшись. А потом медленным движением плеча отняла, так и не взяв.       — Не мне.       Он едва расслышал: таким тоном сказала, что в пору ей прямо сейчас заплакать.       — А кому же?       Но Марса отвечать больше не собиралась; взгляд провалился, замкнулся, а горло снова вздрогнуло. Она заморгала часто, и вдруг развернулась, быстро скрылась наверху; Ника успел заметить что-то красное у неё на веках.       Он поднялся по лестнице, но Марсы не нашёл в Верхнем блоке, и тогда завернул в кабинет. Отдал письмо Рейму. Расхаживая стремительно по комнате, спросил:       — Что с ней?       — Кто ответит…       — А, опять молчание! Ясно всё с вами, и так ясно. Хорошо, по-другому зайдём: с чего вдруг передаёт письмо, на её имя посланное, тебе? — Ника теперь уверен был, что записка, если не Марсе, то должна была поступить к Рейму.       — Что она сказала?       — Так и сказала, что не ей. И что земля мерещится. Я, кстати, не понял, что это значит, что она в землю смотрит.       — Значит, скоро туда и ляжет.       Ника походил по комнате, заложив руки за спину. Да, он это, собственно, и раньше предполагал — что Марса явно по краю могилы ходит. И давно предполагает, что у неё, возможно, внутричерепная опухоль; или вот эти веки, резко и ярко покрасневшие, которые он заметить успел, — гемолакрия? А причина в чём?.. Всё может быть. Интересно знать, почему это с ней? Только вот всё это станет ясно, скорей всего, после её смерти… Очень неприятно было об этом думать. Ника перевёл тему:       — А что в записке?       — Это… от Неспящего. Примыкающие к нам соты собираются переходить под другие стаи.       — Это немыслимо! Ведь у вас же крепится стая на крови? У вас это договор — они служат вожаку — и права просто уйти не имеют!       — Соты были вне кровного договора, они лишь примыкали под руку сильного вожака. Теперь уходят.       — О йэнья, что за бред? Значит, пришли за защитой, кормились за ваш счёт, а теперь бегут?       — Что за стая без вожака…       — Назначьте нового!       — Стая умирает вместе с вожаком…       — Ещё бредовее! Ну передала же Марса тебе письма, считай, все дела свои передала — почему тогда право своё быть вожаком не передаст?       — Вожаков избирают. И если нужен переемник, то его готовят к этому задолго…       — Но Марсу никто не готовил! Её...       Ника осёкся, уронил поднятую руку: Марсу избрали быть вожаком, — сам себе и ответил.       — Ладно. Тогда изберите нового вожака!       — Кого?       — Кого-нибудь.       Ника ходил по комнате, и снова замирали жесты, потому что он не мог дать ответа на вопрос, который сам же поставил и который только что простым казался:       — Кого-нибудь. Кто-нибудь есть. Ты! Почему тебя не изберут? Она передала тебе дела — почему не ты?       — За мной не многие пойдут. Я не слишком стар, чтобы быть самым опытным, и не слишком умён и чуток, чтобы меня признали все. Увидишь: эта записка лишь начало... Нади и Ном — ты думаешь, почему они здесь? Ждут конца, чтобы потом уйти.       …Ника считал Рейма самым нормальным. Рейм был более или менее сносен в разговорах. Ещё в нём чувствовалась какая-то применённость к работе: по нему почему-то всегда было понятно, что он при деле, что тут и там у него есть поручения и заботы.       Во всех других эстах Ника видел какую-то отвлечённость, и даже если смотрел, как тот же Птицелов косит траву на склоне лога, прокладывает туннели в снегу — то есть прямые свои обязанности исполняет, — всё казалось каким-то сторонним, не самым главным, будто если подойти и настойчиво поинтересоваться, чем это он тут занимается, то он отмахнётся смущённо: да так, ничего, вот, работаю. Хотя здесь Ника, конечно, загнул: если подойти и спросить у Птицелова, что тот делает, — он только двинет плечом и отвернётся.       Казалось иногда, что вся работа эстов словно лишена практического смысла и нужна лишь как отвлечение от работы другой, более важной и трудной.       А Рейм выглядел так, будто всегда мог точно сказать, что и зачем делает. Словно он вообще всегда может ответить, и при этом может оставаться эстом, у которого особым, неизученным образом происходит обработка сознанием окружающего мира…       Шагая от стены до стены — на это нужно было всего четыре шага, — Ника представил примерно степень ужасности ситуации и тут же удивился столь спокойному поведению Рейма.       — Слушай, а тебе самому не страшно вообще?       Рейм буднично перекладывал устаревшие бумажки с рабочего стола на стол менее рабочий и более стрёмный.       — У меня на глазах рушится то, чем была моя жизнь с семьдесят пятого года. То, что семьёй стало, сейчас рвётся. И никто ничего не может. Только умереть вместе с этим. И если получится, дальше прожить.       Ника вышел от него. Тихо, подавлено. Как вообще можно: о таком говорить и так обыденно? Хотя, в целом, такой кошмар и есть обыденность эстов.       Что ж, значит, страшно, и в это надо поверить, хотя у Рейма ни лицо, ни голос не дрогнули. Но это Ника изучил: у эстов эмоциональная мимика не развита. Она либо очень незаметна, либо показывается только на срыве. Зато есть глаза, в которых всё, вроде бы, отражается, только саунт так и не понял, как это верно читать.       Вот Птицелов — что он думает? Спросишь — не ответит. Потому что немой. Под воротником у него шрамы от зубов, которые когда-то разорвали голосовые связки… Понимать эстский язык жестов Ника не научился, как не научился понимать их взгляды и незаконченные слова или отдельные звуки, которыми они общаются. Пять лет с ними жил бок о бок, и лишь в последние месяцы решил захотел их узнать побольше.       Но, похоже, спохватился поздно. Всё разваливается и по швам трещит. Эсты сидят и не могут поступиться своими мутными традициями, не могут хоть что-то предпринять. А с другой стороны и он хорош: мог бы и пораньше гордостью поступиться и до них, эстов, серых собак, снизойти… Но поздно, всё разваливается.       Страшновато.       Он сидел на крыльце, смотрел на Птицелова, занимающегося с птицами в овраге.       Думал:       «Да, опухоль, скорее всего. И Марса ведь понимает это, знает... думает о том, что умрëт. Постоянная мысль о смерти — как с таким жить?»       Это было вечером.